Одеваться Марго помогала я.

Увидев ее раздетой, с трудом сдержалась, чтобы не закричать. На истерзанное тело было страшно смотреть. Я понимала, что Марго наблюдает за моей реакцией, и старалась изо всех сил казаться спокойной. Она молча наблюдала за мной, в ее глазах стояла невысказанная мольба. Собравшись с духом, я стала расспрашивать ее о предстоящей пластической операции, которая уже была запланирована, пытаясь шутить по поводу размера груди, который можно теперь заказать. Марго расслабилась и даже улыбнулась. Платье, которое я помогла ей надеть, было с пелериной, прикрывающей грудь, правильнее сказать, ее отсутствие. Оно было расшито жемчугом и бисером и мерцало сотней крошечных звездочек.

– Ну вот и всё, – проговорила я, стараясь придать голосу бодрости. – Ты выглядишь потрясающе!

В комнату вошла Зойка и в восторге сжала руку Марго. Она и впрямь выглядела замечательно, наша смелая, сильная подруга. В ответ Марго улыбнулась, и я почувствовала, что она возвращается к жизни.

Весь вечер мы исподволь наблюдали за ней, готовые прийти на помощь в любую секунду. Но Марго была спокойна и собрана. Чего ей это стоило, знала только она, немного понимали мы, родители так ничего и не узнали.

Помпезный ресторан «Олимп» оказался по соседству с домом, в котором мы выросли, в парке, на месте старой танцплощадки. Словно время сделало виток, и мы, с багажом опыта и воспоминаний, вернулись в отправную точку. Я даже почувствовала приторный вкус сладкой ваты, липнущей к пальцам, и лучшего в мире мороженого в вафельных стаканчиках, которые мы так любили в детстве. Вспомнилось, как вечерами, когда летний воздух звенел от цикад, мы пролезали сквозь дырку в заборе, отделяющего наш двор от парка, и прятались в кустах жасмина, чтобы подглядывать за танцующими. Музыка, доносившаяся оттуда, казалась волшебным обещанием прекрасного и недостижимого. Аромат жасмина смешивался с запахом старого дерева, из которого была сколочена сцена и ракушка за ней. Теперь на этом месте был большой зал, мраморный пол и хрустальные люстры.

Я впервые присутствовала на золотой свадьбе. В юности казалось, что ее празднуют глубокие старики, если доживают до этого момента вместе, или вообще доживают. А я смотрела на счастливых, нарядных, помолодевших и по-прежнему влюбленных родителей моей подруги и думала, как все в жизни относительно. Когда-то мне казалось, что в пятьдесят жизнь практически закончена, а теперь поняла, что она может только начинаться и сулить еще столько неизведанного, да и золотая свадьба не просто дата, а история жизни, написанная вместе, страница за страницей, год за годом.

Борис Моисеевич и Адочка вошли в зал, держась за руки, под громкие аплодисменты. Праздник начался.

Гости были в сборе, столы ломились от закусок, сверкала огромная хрустальная люстра, отражавшаяся в драгоценностях женщин. Заморские лобстеры соседствовали с селедкой «под шубой» и старым добрым «оливье». В углу, у колонны, расположился оркестр, исполнявший любимые мелодии юбиляров. Официанты бесшумно лавировали между столами. Звенели бокалы, в воздухе витал аромат духов, цветов и праздника. Золотые шары, мерцающие свечи, фотографии на большом экране, запечатлевшие моменты счастья, – все говорило о любви, прошедшей испытание временем.

Первый тост сказал Борис Моисеевич. Он вспоминал, как увидел Адочку в первый раз, мгновенно почувствовав, что это его судьба. С юмором рассказывал о первом свидании, помня даже в каком платье была Адочка. Вспоминал студенческую свадьбу, съемную крошечную квартиру и рождение любимой Риточки. Он говорил о трудностях, которые удалось преодолеть вместе, и о радостях, которыми всегда делились друг с другом. В каждом его слове звучала благодарность за любовь, которую они пронесли через всю жизнь.

А потом говорила Марго. О том, как любит своих родителей, гордится ими и счастлива видеть их в такой день.

В зале, утопающем в цветах и улыбках, только мы с Зойкой понимали, какой особенный смысл она вкладывает в каждое слово, после всего, что пришлось выдержать, чтобы выжить и иметь возможность стоять рядом с родителями в день их золотой свадьбы.

Праздник был веселым. Никаких «вот в наше время…»! Юмор, подколки (в самых любящих тонах, разумеется!) и танцы до упаду! Да-да, танцы! Золотые юбиляры зажигали так, что позавидовали бы двадцатилетние! И я поняла, что золотая свадьба не про цифру, она про то, как прожиты годы и что осталось внутри. Как будто всю жизнь они собирали монетки счастья, чтобы однажды высыпать их на нас, заражая оптимизмом и верой в любовь.

За разговорами, музыкой и тостами мы и не заметили, как стемнело. Парк утонул в мягком свете фонарей. Праздник шел своим чередом, когда Марго предложила прогуляться.

Выйдя из парка, мы буквально через несколько минут оказались во дворе нашего старого дома. Все стало будто бы меньше. Лишь только деревья – когда-то тонкие прутики, посаженные родителями, разрослись до небес. На месте прежней песочницы пестрела какая-то вычурная новомодная детская площадка. Чужие бабушки сидели у подъезда.

И только старый деревянный домик в глубине двора, хранитель наших давно забытых тайн, оставался таким же, каким я его помнила. Мы молча подошли и коснулись шершавых стен. Перед глазами, словно кадры кинопленки, всплывали лица тех, кого уже не обнять, не услышать. Потянуло запахом жареной картошки – в одной из квартир кто-то готовил ужин. Окно моей старой комнаты, выходящей во двор, уютно светилось, маня теплом и воспоминаниями. Сердце болезненно сжалось: там, за этим светящимся прямоугольником, еще жив папа, и, кажется, вот-вот раздастся ласковый мамин голос, зовущий к столу.

Все вокруг изменилось. Изменились и мы, но в самой глубине души что-то осталось прежним. И этот двор, и старый деревяный домик тоже были частью нас прежних.

Волнуясь, мы шагнули через скрипучий порог и мгновенно окунулись в юность – время, когда в воздухе витала первая влюбленность, смешавшись со сладкими запахами спелых яблок и груш, терпкой древесной смолы, пряного осеннего воздуха с легкой горчинкой увядания поздних цветов. Яркая луна заглянула в окошко, осветив крошечную комнатку, будто ожившую от нашего присутствия. Вдруг послышался звук, похожий на шаги.

– Здесь кто-то есть, – испуганно сказала я.

– Да нет, – тихо ответила Марго. – Это дом разговаривает с нами. Он тоже живой.

Здесь, на пыльном полу, когда-то лежали наши школьные сумки. Здесь мы хихикали и шептались, делясь первыми секретами. Там, у окна, стояло рассохшееся скрипучее кресло, на котором мы по очереди раскачивались, мечтая и строя планы на будущее. Оно исчезло. Давно развалилось, наверное.

Зойка бросилась к тайнику под полом в дальнем углу и в восторге вскрикнула. В жестяной коробке из-под печенья по-прежнему лежал маленький старый альбом с пожелтевшими фотографиями – немой свидетель нашей многолетней дружбы. Замирая, мы переворачивали полуистлевшие страницы и, улыбаясь, вспоминали, как учились курить, кашляя и смеясь. В том же тайнике валялась бутылка, в которой на дне осталось несколько глотков коньяка, и высохшая пачка «Мальборо» с тремя сигаретами.

Мы положили всё это в тайник много лет назад, после выпускного вечера, задумав обязательно встретиться здесь в канун пятидесятилетия и выпить за нашу дружбу и верность, которую поклялись тогда пронести через всю жизнь.

Первый глоток, как драгоценный эликсир, смешанный с остротой воспоминаний, вновь наполнил мир ощущением свободы и счастья, и мы на минуту стали теми девчонками, которые когда-то мечтали о счастливом будущем и грандиозных свершениях. Истлевшие сигареты рассыпались в руках, как годы, оставшиеся позади.

Ничто уже не могло разорвать нить, которая связала нас много лет назад, в беззаботной юности, как и дружбу, которую мы создали в стенах старого деревянного домика.

– Все-таки дружба важнее, чем любовь, – тихо сказала я и обняла Марго и Зойку. – Любовь, девочки, проходит, а настоящая дружба остается и только крепнет.

– Жизнь не так проста, как кажется, – помолчав, ответила Зойка.

– Да, – задумчиво проговорила Марго, – она еще проще…