Было уже совсем поздно, когда я зашла к Зойке в номер.

– Янис предложил мне переехать в Вильнюс и жить вместе, – открыв дверь, сразу же выпалила она.

Я удивленно посмотрела на нее.

– Когда он успел? И что? Ты готова это сделать?

– Не знаю, – растеряно ответила Зойка, – он мне нравится.

– А где он сейчас?

– У себя в номере. Я сказала, что хочу с тобой поговорить. Ника, я хочу тебе кое-что рассказать.

– Прошло почти восемь лет со смерти Джека. Ты только не подумай, я его не забыла, но с Янисом опять почувствовала себя живой и счастливой. Мне не хочется с ним расставаться, – Зойка расплакалась.

– Что это ты! Радоваться нужно! – я обняла Зойку и прижала к себе. – Ты же умная и сильная! Ну хочешь, мы обо всем подумаем завтра, – я попыталась рассмешить Зойку любимой фразой.

За дверью послышались шаги. Кто-то молча постоял, затем шаги стали удаляться. Мы прислушались к дыханию за дверью. Наверное, горничная приходила, но, услышав голоса, тихо ушла. На окно налипли сумерки. В стекло громко ударилась птица.

«Плохая примета», – пронеслось в голове, но я постаралась не концентрироваться на этом. Зойка говорила без пауз…

– Когда умер Джек, в одночасье, стало понятно, что счастье очень хрупкое и временное состояние, которое может исчезнуть в любую секунду. Я осталась одна, окруженная горькими воспоминаниями, пытаясь найти хоть какой-то смысл в бездне страха и утраты. Миша вырос, жил отдельно и приезжал иногда в воскресенье на завтрак. Правда, предложил вернуться домой на время, чтобы поддержать меня, но у него уже сложилась своя жизнь, и я не хотела, чтобы он видел мои страдания. А у меня никак не получалось свыкнуться с мыслью, что Джека больше нет. Я понимала, смерть не выбирает, но, как и миллионы других людей, все время задавала себе вопрос: почему он? Мой любимый, умный, талантливый. Я жила только прошлым и в этом находила какое-то утешение. Все годы, проведенные с Джеком, казались наполненными светом, который теперь исчез. Я не открывала штор. Зачем? В квартире было пусто, каждый звук напоминал о нем. Я перебирала фотографии, смотрела фильмы, которые мы смотрели вместе, открывала его гардероб и гладила руками костюмы, рубашки, которые еще совсем недавно ему покупала. Принюхивалась к ним и ловила слабый аромат его тела. Мне казалось, он просто уехал и вот-вот вернется. Hе хотела уходить из дома, чтобы не пропустить этот момент. Я потихоньку сходила с ума. Шло время, и оно совсем не исцеляло. Лишь заставило смириться с утратой. Вот тогда я и решила вернуться в Москву. А в Москве опять нахлынули воспоминания о нашей первой встрече.

Ты же знаешь, в Джека я влюбилась с первого взгляда. Еще тогда, при первом знакомстве в «Макдональдсе», где мы праздновали поступление в МГУ. Не знаю, как вам в голову тогда пришло, что американский адвокат, прилетевший по делам в Москву, может быть маньяком. Но это было смешно. Хотя все оказалось не так смешно, когда выяснилось, что в это время действительно орудовал настоящий маньяк.

– Чикатило, – напомнила я ей.

– Да, точно! Но это же был Джек! Как вы могли подумать! Я тогда совсем потеряла голову, проводя все время с ним и появляясь в квартире только, чтобы переодеться. Джек был такой умный и красивый, что я, признаться честно, боялась, что кто-нибудь из вас его отобьет. Мне не хотелось его делить ни с кем. Это он оказался моим первым мужчиной! Никакой ни Рэмбо! Помнишь, как я его добивалась…

Мне казалось, я безумно влюблена, но, только встретив Джека, поняла, что такое любовь. Кстати, говоря о Рэмбо, я совсем забыла рассказать, как спустя несколько лет после приезда в Америку случайно встретила его в Нью-Йорке. Представляешь, как тесен мир! Я остановила такси, а за рулем Фима. Я даже не сразу узнала его. Он женат, четверо детей, облысел, поправился и даже отдаленно не напоминал того Рэмбо, от которого я сходила с ума… Куда подевались черные кудри, накачанная фигура…

Он очень смутился, узнав меня, да и я не совсем комфортно себя чувствовала. Обменялись телефонами, но желания общаться у меня как-то не возникло. Похоже, что и у него тоже. Вот тебе и первая любовь…

Но это было потом, когда я стала жить в Америке, а тогда, после нескольких дней, проведенных с Джеком в Москве, он улетел в Нью-Йорк, а мы вернулись домой. Я совсем не помню, как провела остаток того лета, до нашего отъезда на учебу. Помню лишь, как мы засиживались по вечерам в любимом деревянном домике и мечтали о будущей жизни в Москве. Думаешь, я не понимала, что вы совершенно не верите, что у нас с Джеком есть будущее? Если начистоту, не верила и я, хотя только об этом и мечтала. Но чудеса все же случаются, и, когда Джек прилетел опять, все завертелось, вопреки любым предсказаниям.

Ника, а помнишь, как Джек сделал мне предложение и подарил кольцо? Вот это, – она вытянула руку. – С тех пор я его никогда не снимала. Сколько же тогда было визга и радости! Мы пили амаретто, купленное в палатке у метро, закусывая марокканскими апельсинами и морожеными ломтиками ананасов в пакетах, за которыми я выстояла огромную очередь на Кузнецком мосту. Нам тогда казалось, что это так стильно!

– Помнишь, как после второй бутылки, – я перебила Зойку, – мы с Марго запели «Кабриолет», провожая тебя в Америку на этом виде транспорта.

– А помнишь, – вдруг сказала Зойка, – какие джинсы привозил нам Джек. Нам же все завидовали. Родителям тогда перестали платить зарплату. То, что им с трудом удалось скопить, заморозили в Сбербанке, а потом все пропало.

– А помнишь, как папа как-то привез нам десять килограммов куриных окорочков – «ножек Буша», – вспоминала я. – Он ехал всю ночь в поезде, а они так и не разморозились. Мы тогда ели их несколько месяцев, придумывая разные рецепты, пока не возненавидели.

– Да уж… С тех пор я их не ем, – усмехнулась Зойка.

Разговаривая, мы перешли на террасу – там было так красиво. Августовская ночь была звездной, усыпанной миллионами мерцающих огоньков. Вспоминая нашу юность, Зойка немного успокоилась. Но я чувствовала, что у нее в прошлом осталась целая история, сложная и запутанная, и она пытается найти ответы на вопросы, не дававшие покоя много лет. Ей было необходимо вернуться туда, куда нас с Марго она так и не пустила, и выговориться, закрыв эту главу.

– Переезд в Нью-Йорк дался мне тяжело. Я так ждала и мечтала об этом, но Америка, обрушилась лавиной – ошеломила и разочаровала одновременно. Все оказалось совсем не таким, как я себе представляла, и я ужасно скучала по Москве – родной, понятной и такой далекой. Больше всего мне не хватало вас с Марго. Я была растеряна и одинока. Говорят: бойся своих желаний – они могут исполниться. Вот мои желания и исполнились – я в Америке, а счастливой себя не чувствовала. Джек много работал, приходил поздно и бóльшую часть времени был погружен в дела. Я понимала, что это нормально, но все равно обижалась и совсем растерялась. Америка, о которой я грезила, оказалась огромной и шумной страной одиночества. Она меня не принимала. Наверное, и я не хотела ее принимать, живя воспоминаниями о той жизни, далеко не шикарной, но понятной и родной. Дни превращались в недели, я бродила по улицам, пытаясь найти себя в новом мире, но все, что находила, – была пустота. Мечты, которые когда-то согревали душу, теперь оказались иллюзией. Я вдруг поняла, что счастье – не в исполнении желаний, а в чем-то другом, более глубоком и настоящем. Выйти замуж за американца, даже по большой любви, оказалось испытанием. Мы знали и любили друг друга несколько лет, но это были романтические встречи, а настоящая совместная жизнь началась в Америке, совершенно чужой для меня стране. Я продолжала мысленно гулять по Москве, но вскоре прогулки по знакомым московским улицам стали далеким воспоминанием, а шум и суета Нью-Йорка начали раздражать все больше. Ко всему прочему, меня совсем не воспринимала мама Джека, моя свекровь, и я страдала.

В первое же воскресенье после приезда Джек повез меня знакомить с мамой. София, как она представилась, жила в небольшом городке Форт Ли, в штате Нью-Джерси, на противоположном от Манхэттена берегу Гудзона. Отец Джека умер много лет назад, а она по-прежнему жила в большом доме, где прошло детство Джека. Стоял погожий летний денек. Джордж Вашингтон Бридж – мост, соединяющий два берега Гудзона, поразил своим размером. Его арки, возвышающиеся над водой, были, как каркас собора, а металлические прогоны искрились под ярким солнцем, словно зеркала. С моста открывался удивительный вид – вода, переливавшаяся в лучах солнца, и берега, на которых шумели деревья. Оказавшись на противоположном берегу, я будто попала в другой мир, где жизнь текла в ином ритме. Гудящий, раскаленный Манхэттен с небоскребами и вереницей такси казался далекой галлюцинацией, в то время как Форт Ли, с зелеными парками и тихими улицами, мгновенно напомнил городок моего детства.

Частные особняки, палисадники с цветами, запах свежего хлеба из пекарни… Можно расслабиться и забыть о городской суете. Казалось, каждый старый магазинчик или уличное кафе может рассказать свою историю, погружая в уют и покой.

София, красивая, миниатюрная, ухоженная блондинка, встречала нас у порога дома. С первой секунды я почувствовала: мне не рады. Подумала: все же первая встреча, совсем чужие люди, разные страны, не надо расстраиваться, все постепенно наладится. Но с каждой встречей я чувствовала ее неприязнь сильнее. На первый взгляд, все было чудесно, она улыбалась, целовала меня при встрече, радовалась подаркам и с удовольствием их принимала. Однако, как только Джек отворачивался или выходил в другую комнату, смотрела на меня с нескрываемой ненавистью и презрением, не уставая повторять, как мне повезло с Джеком и, удивляясь, как такой красавец мог обратить на меня внимание. Это было обидно и унизительно, но я держалась и ничего ему не рассказывала, понимая, что Джек – единственный сын, и она его очень любит. Такие мамы обычно не переносят невесток, видя в них угрозу своему безраздельному владычеству над сердцем сына. Джек был ее солнцем, ее смыслом, ее вселенной, особенно после смерти мужа. Каждая его улыбка казалась ей божественным даром, каждое слово – мудростью, недоступной пониманию простых смертных, в частности мне. Она с обожанием ловила его взгляд и бережно хранила в памяти каждый момент с его рождения, о чем все время мне рассказывала. Еще тогда, в первый раз, я почувствовала, как ее сердце сжалось, когда она увидела, как он смотрит на меня. Наверное, я казалась ей чужим, враждебным существом, непрошено ворвавшимся в привычный мир и посягнувшим на ее святыню. Ее любовь к Джеку была слишком велика, чтобы с кем-то ее делить.

Но, к великому сожалению Софии, Джек любил меня и был счастлив, и его счастье не имело к ней никакого отношения. Прошло много времени, пока она признала, что сын уже не принадлежит ей полностью и бороться бесполезно. Но произошло это только после рождения нашего с Джеком сына.

Мы назвали его Майклом в честь отца Джека, и София, найдя в нем черты маленького Джека, потихоньку стала оттаивать и признавать меня.

Моя жизнь с рождением Мишеньки, а я его называла только так, мгновенно изменилась. Каждая его улыбка и каждый шаг наполняли мое сердце счастьем. Я даже стала больше понимать Софию, заранее думая о той девушке, которую он однажды полюбит и которая отнимет его у меня. Все в моей жизни сконцентрировалось вокруг него, и я начала видеть мир другими глазами – в него ворвался особенный свет и радость.

С появлением Майкла, Манхэттен стал для меня не просто одним из районов Нью-Йорка и местом проживания, а настоящим домом. С сыном мы гуляли в Центральном парке весной, когда распускались цветы, и осенью, когда деревья покрывались разноцветными листьями; катались на коньках зимой в рокфеллеровском центре и радовались огромной елке, которую устанавливали там на Рождество. У меня появились друзья, и мы встречались в маленьких уютных кафе. Постепенно мое одиночество превратилось в глубокую связь с городом. Джек по-прежнему много работал, а мы с Мишенькой исследовали разные уголки города, и каждый день приносил новые открытия – музеи, магазины, выставки. Я полюбила бродвейские шоу, и мы с Джеком старались не пропускать премьер. Жизнь постепенно становилась ярче и понятнее. Да и огромный город перестал пугать; он был полон возможностей и вдохновения. С каждым днем Манхэттен открывал тайны, постепенно влюбляя в себя. Я наслаждалась тем, как мой сын смеется, когда мы проходим мимо уличных артистов. Наблюдала, как сверкают от восторга его глаза, когда он разглядывает нарядные витрины магазинов или красочные граффити. Этот Город жил своей особенной жизнью, и я стала понимать, что в его разнообразии есть красота, даже если она не очевидна на первый взгляд. Нужно было просто захотеть ее найти, открыть свое сердце ей навстречу. Постепенно я привыкла к ритму Нью-Йорка, он стал не только местом для жизни, но и для развития. Я ходила на занятия по искусству, часто бывала в музеях, посещала лекции, концерты классической музыки. Это наполнило мою жизнь смыслом и новыми перспективами. Когда подрос Майкл, я стала помогать Джеку в офисе. С каждым днем я ощущала, как становлюсь частью чего-то большего, связанного с городом, который когда-то казался чужим. Каждое мгновение, проведенное здесь, стало наполнять мою жизнь радостью и вдохновением, и однажды утром я проснулась с мыслью: «Это мой дом. Это мой город, и он принял меня! Здесь моя семья, и я счастлива!»

Зимой прилетали родители. Они обожали Джека и Мишеньку, любили Рождество и Новый год в Нью-Йорке, радовались, что моя жизнь так сложилась. Папа готовился к поездкам, детально изучая правила рождественской распродажи, которая начиналась в «черную пятницу», на следующий день после Дня благодарения, и захватывала Новый год, снижая цены на товары всё ниже и ниже. Рождественский Манхэттен и вправду был прекрасен. Огни, волшебно сверкающие на небоскребах, праздничная суета на улицах, дети, с восторгом разглядывающие витрины магазинов, украшенные игрушками и гирляндами. Звонкий смех и праздничные песни создавали симфонию счастья. На Пятой авеню толпы людей, идущие мимо величественного Рокфеллеровского центра, где гигантская, усыпанная огнями елка манила прохожих, словно магнит. Ароматы горячего шоколада и свежевыпеченного имбирного печенья витали вокруг. Уличные артисты в ярких костюмах развлекали прохожих.

– Ты не поверишь, Ника, а к вашему отсутствию в моей жизни я так и не привыкла. Конечно, за прошедшие годы появились приятельницы – жены партнеров Джека, мамы школьных друзей Майкла, но вы, мои любимые, всё понимающие и прощающие, были далеко, а по-настоящему откровенной я была только с вами. Телефонные разговоры, редкие встречи помогали, но разве можно их сравнить с нашими посиделками в Москве.

Я часто думаю о том, что все сложилось бы по-другому, если бы мы были рядом. Вы, наверное, смогли бы раньше заметить неладное, увидеть беду, что ворвалась в нашу семью. К сожалению, близкие всегда узнают всё последними и верят в хорошее до конца. А как иначе объяснить мою слепоту и упрямую надежду, что все обойдется? Порой случается, что видишь тени, но отворачиваешься, слышишь шепот, но хочешь думать, что это ветер. Слепая вера – щит, который многие выставляют перед собой, чтобы не допустить плохих мыслей, чтобы не сломаться. Беда в том, что этот щит становится стеной, скрывающей правду. И когда правда прорывается наружу, то обрушивается с такой силой, что не остается сил верить в хорошее. К сожалению, даже тогда близкие продолжают верить в иллюзии, цепляются за надежду, что все еще может измениться. Такая надежда скорее не слабость, а сила, позволяющая выстоять в тяжелых испытаниях, хотя позже понимаешь, насколько это наивно и глупо. Но разве можно осуждать тех, кто выбирает надежду вместо отчаяния? Ведь именно она дает силы жить, когда опускаются руки, улыбаться, когда внутри все рвется на части, идти вперед, когда кажется, что дорога закончилась.

Я не сразу заметила, что за последнее время Джек очень изменился, и с ним происходит что-то странное. Вначале списывала это на трудности, которые муж испытывал из-за тяжелого процесса, отнимающего все его время и силы последние пять месяцев. Он стал плохо спать, принимал таблетки, его постоянное беспокойство становилось все более заметным. С каждым днем ситуация ухудшалась: Джек выглядел усталым и замкнутым, его внимание рассеивалось, он все реже находил время для общения со мной и Майклом. Я не беспокоила, понимая, что он очень занят, но начала переживать.

Однажды увидела его сидящим на диване с отрешенным, пустым взглядом, и мне стало страшно.

– Джек, я вижу, с тобой что-то происходит. Ты изменился, – сказала я осторожно и обняла его.

Он уткнулся мне в шею и долго молчал, лишь горестно вздыхал. Потом начал объяснять что-то о давлении на работе, ставшем невыносимым.

– Понимаешь, дело очень сложное и неоднозначное, а я не привык проигрывать, – он крепко прижал меня к себе. – Потерпи еще немного – и мы поедем отдыхать. Куда бы тебе хотелось?

– Давай в Париж, – я с радостью откликнулась на его предложение, – а потом на несколько дней в Москву. Увидимся с девчонками, сходим в театр.

Джек улыбнулся и погладил меня по голове.

– Хочешь в Париж – полетим в Париж! Хочешь в Москву, значит, поедем в Москву.

Казалось бы, все хорошо, но сердце, по-прежнему, было неспокойно. В трудах и заботах пролетела новая неделя. Джек еще больше похудел и совсем перестал спать. По ночам бродил по квартире или сидел у себя в кабинете и что-то читал. Глаза потускнели, зрачки расширились, лицо заострилось, потеряв привычные черты. Я настойчиво пыталась убедить его остановиться в нескончаемом беге за успехом. Он лишь отмахивался, уверяя, что всё под контролем.

Однажды вечером я улеглась рядом и, обняв его плечи, опять завела привычный за последнее время разговор:

– Джек, родной мой! Ты же понимаешь, что здоровье важнее любого выигранного или проигранного процесса? – тихо говорила я, надеясь, что эти слова достигнут его сердца. – Я чувствую, ты что-то скрываешь от меня. – Джек не ответил.

Я понимала, что внутри у него происходила борьба между желанием рассказать мне что-то и промолчать. Вот он тот миг, который я не могла себе позже простить! Мне бы настоять тогда, а я не стала. Пожалела его.

Еще через несколько дней я нашла в ванной случайно оставленный использованный шприц, и догадки сложились в чудовищное осознание. Мой муж – наркоман!

Ощущение безысходности охватило меня. Сердце билось так сильно, что я начала задыхаться. Джек, мой любимый Джек, оказался в ловушке, о которой я даже не догадывалась.

В голове проносились обрывки недосказанных фраз, странные взгляды, темные круги под глазами, отсутствие аппетита, бессонница и «таблетки для сна», которые он часто принимал. Я смотрела на изможденное лицо спавшего Джека и вспоминала, как он объяснял свою усталость, скользя все это время в бездну, оставляя реальность вне границ своего мира.

Шприц, брошенный в углу ванной, взорвал мозг. Стены сомкнулись, боль обожгла огнем, разрывая легкие. Куда бежать? С кем советоваться? Почему он не доверился мне? Почему не рассказал о своих демонах? Как помочь ему выбраться из этого ада? Что делать?

Уснуть в ту ночь больше не удалось. Утром сделала вид, что ни о чем не догадываюсь. Шприц из ванной исчез. Как только Джек уехал на работу, я стала обзванивать реабилитационные клиники и нашла одну в Калифорнии. Оставалось еще десять дней до окончания процесса, и их нужно было как-то выдержать.

Джек выдержал и победил, но клиника не понадобилась.

Три дня спустя он умер от передозировки. Вот тогда я и поняла, что любовь не всегда бывает спасением.

Иногда она может привести в бездну.

Зойка разрыдалась. Я в оцепенении молчала. Очнувшись, обняла ее и начала утешать, твердя как заклинание, что Зойка ни в чем не виновата.

Между прошлым и настоящим совсем тонкая грань. И этот, едва заметный, невесомый занавес, колышется на стыке воспоминаний и реальности, зачастую скрывая трагические судьбы. Чем старше мы становимся, тем чаще обращаемся к воспоминаниям, пытаясь найти в них ответы или утешение. К счастью, прошлое хранит не только печали и поражения, но и победы, и радости. Воспоминания иногда обрушиваются, как землетрясение, застилая пылью небо и круша все на своем пути, сшибая замки́, которые мы когда-то навесили на дверях сознания, спасаясь от бессонных ночей, мгновенно возвращая, казалось бы, ушедшую боль и пережитое.

Мы долго молчали.

– Джек умер восемь лет назад, – тихо сказала Зойка, – а я по-прежнему мысленно советуюсь с ним. Знаешь, Ника, любовь никуда не уходит. Она, как гемоглобин, без которого жить невозможно. Но со временем она перестает мучить. Ко всему можно привыкнуть, привыкаешь и к этому…

Живой в могилу не ляжешь, и как бы банально не звучало – жизнь продолжается, и приходится жить в обнимку со своим несчастьем. Янис оказался моим спасением от одиночества, но не заменой чувств. Мне с ним спокойно. А я теперь очень ценю покой, хороших людей и общность интересов. Это, оказывается, тоже разновидность любви.

– А какой он твой Янис? – спросила я и обняла Зойку. – Раз у нас вечер признаний, рассказывай…

Зойка задумалась, а потом тихонько сказала:

– Он хороший, Ника. Настоящий, понимаешь? Говорит, что приехал сюда случайно, по совету приятеля, который бывал здесь не раз. Представляешь, как все в жизни бывает, – мы же тоже случайно сюда приехали. Хотя, возможно, ничего случайного в мире не происходит…