За городом я еще никогда не был. Поехать, конечно, хотелось, хотя очень смущался. Бабушка, услышав о предложении остаться на даче с ночевкой, возмутилась и не на шутку рассердилась.

– Где это видано, спать у девчонки дома? Мал ты еще, Сережа, спать по чужим углам. Куда только ее родители смотрят. Так можно и до беды добегаться. Не пущу!

Я не спорил. Слово бабушки было законом.

Обычно по воскресеньям, в десять утра, нам звонили родители. Бабуля всегда в это время ждала у телефона, который висел на стене у входной двери в общем коридоре. А тут, в субботу утром, бабушку вдруг позвала к телефону соседка Татьяна Владимировна. Звонил папа Верочки. Что он там бабуле говорил, я так и не узнал, но бабушка разрешила поехать.

Конец мая в том году выдался теплым. Поездка в электричке, первое знакомство с загородной жизнью, близость Верочки, надевшей красивое синее платье с ромашками, – все будоражило кровь.

Я нервничал, но пытался это скрывать. Верочка нервничала тоже и все время что-то рассказывала о Сестрорецке и его достопримечательностях.

Сестрорецк встретил ранними сумерками и зданием старинного железнодорожного вокзала. Дачи, построенные еще до революции, рассказывала Верочка, были роскошными. Тогда граница с Финляндией проходила по Белоострову, где сейчас и находится Сестрорецк. Он был пограничным городом, а Финляндия была частью Российской Империи.

Я слушал с интересом, удивляясь, как много она знала об этом месте.

– Между прочим, в Финляндии никогда не было крепостного права. Папа говорит, что здесь всегда витал дух свободы. Кстати, в то время в Петербурге своих квартир не было ни у кого. Владеть можно было домом, а квартиру – только снимать. А каждый уважающий себя петербуржец жил не менее чем в пяти комнатах: должна была быть спальня, рабочий кабинет, столовая, а еще кухаркина комната.

Я рассмеялся, вспомнив нашу с бабушкой комнату, в которой была гостиная, моя «спальня-кабинет» с письменным столом, столовая с круглым столом и буфетом, а за ним маленький топчан, на котором спала бабуля.

– А нашу дачу папа получил от государства, – продолжала Верочка.

– Здорово! – восхитился я. – А где он работает?

– Папа – профессор Ленинградского университета, – с гордостью ответила Верочка и, указав пальцем на дом впереди, сказала: – Экскурсия окончена. Мы пришли.

Старый деревяный дом с мезонином и башенкой на крыше был окружен заросшим садом с цветущей сиренью, которая соседствовала со старыми кустами жасмина, еще влажными после короткого майского дождя. Корабельные сосны, чьи верхушки терялись высоко в небе, земля, усеянная иголками, пружинила как ковер.

На террасе с разноцветными витражами в окнах стоял большой круглый стол, покрытый ажурной скатертью. Над столом низко висел розовато-оранжевый абажур.

Нас ждали и сразу пригласили к столу. Крепко заваренный чай, пирог с ревенем, золотистое варенье из крыжовника, свежая булка и еще теплые ароматные пышки – все было для меня в новинку. Я смущался и молчал, но родители Верочки пытались меня разговорить. Мама, Алла Константиновна, разливая чай, расспрашивала меня о родителях. Владимир Иванович, высокий мужчина, с копной пшеничных волос и такими же, как у Верочки, крыжовенными глазами, вел себя сдержанно. Много рассказывать было нельзя, да и не знал я почти ничего – работа родителей была засекречена, но Владимир Иванович не настаивал, понимал. Долго пили чай, а потом Алла Константиновна предложила Верочке показать мне дом.

На первом этаже – гостиная с камином и роялем. Сбоку от входа – гостевая спальня. Из гостиной можно было попасть на кухню и опять на террасу. На втором этаже – родительская спальня и кабинет Владимира Ивановича. Комната Верочки, куда добрались в последнюю очередь, была в мезонине с балконом. Оттуда открывался сказочный вид на Финский залив. Закатное солнце отражалось в огромных глазах Верочки. «Она же красавица, – вдруг подумал я. – Как же раньше я этого не замечал?»

Стало совсем темно. Посвежело. Меня била дрожь. Верочку тоже. Пьянящий голову аромат свежескошенной молодой травы, смешавшись с запахом сирени и жасмина, вскружил голову. Я осторожно прикоснулся к Вериной руке. Она чуть сжала мои пальцы и осторожно вложила ледяную ладошку в мою руку. «Совсем замерзла, – мелькнуло в голове». Я и сам не заметил, как развернул Веру за плечи к себе и неумело начал целовать. Она прижалась так доверчиво, будто ждала этого момента.

Я совсем потерял голову. Что происходило дальше – не помню, хотя впоследствии пытался не раз. Растерянность, стеснение, неумелые прикосновения, узнавание – и вдруг возникшее непонятно откуда понимание, что нужно делать. Как будто кто-то вел меня по незнакомой дороге, указывая правильный путь. А потом… ошеломляющая нежность и опустошение. Все смешалось в оглушающем чувстве радости и стыда. Когда все закончилось, Вера, быстро одевшись, прошептала: «Люблю тебя» и выбежала из комнаты.

«Что я наделал? – в полной растерянности я стоял на балконе и слушал шум прибоя, еле доносившийся с залива. – Как посмотрю ей в глаза? Что скажу ее родителям? – меня трясло от ужаса. – Наверное, я тоже люблю ее, – неожиданно мелькнуло в голове. – Как я раньше этого не понимал? Обязательно на ней женюсь, сразу же после выпускных экзаменов».

Постепенно я успокоился.

Спал, а точнее не спал, я в крошечной гостевой спальне на первом этаже, вновь и вновь переживая происшедшее. Грудь переполнял восторг и какое-то новое, только что возникшее взрослое и совершенно мужское чувство ответственности за Верочку.

Весь следующий день мы готовились к экзамену, стесняясь смотреть в глаза и страшась прикоснуться друг к другу. День тянулся бесконечно долго. Возвращались в город поздно вечером: Владимир Иванович за рулем, Алла Константиновна – рядом с ним. Мы сидели сзади и держались за руки. Было темно, и родители не видели счастливых улыбок, скользивших по нашим лицам.

Они о чем-то негромко разговаривали. Мы молчали, пытаясь осознать происшедшее.

Вначале Владимир Иванович отвез Веру и Аллу Константиновну, потом – меня. На прощание протянул руку и тихо сказал:

– Верочка у меня одна, понимаешь, Сережа? Она у нас поздняя и долгожданная. Я очень волнуюсь, чтобы ее никто не обидел. Она нам много о тебе рассказывала. Ты уж присматривай за ней, ладно? Я на тебя надеюсь.

Щеки у меня горели. Уши тоже, но как же сладко было осознавать, что теперь я настоящий мужчина. Я пообещал никогда не давать Верочку в обиду.

Тогда я еще не понимал, что иногда мы даем обещания, не представляя, что выполнить их в силу неких препятствий не получится, и обещания останутся лишь словами. Мы часто забываем, а я тогда еще и не понимал, что жизнь – это не бесконечный запас времени, а хрупкий прозрачный сосуд, который может разбиться в любой момент. Вот и пообещал защитить Верочку, а обещание не сдержал.

Экзамен мы сдали на пятерки и целовались до одурения, прячась за старым дубом у школы.

Вера стала моей первой любовью и первой потерей. Всего за день до выпускного вечера, когда Верочка бежала на встречу со мной, ее сбила машина.

Все случилось на моих глазах, и еще много лет меня преследовали замедленные кадры происшедшего в тот теплый июньский вечер.

Я даже сейчас, спустя столько лет, помню, как она бежала по переходу в платье с ромашками, в том же, в котором ездила на дачу, – легкая, воздушная, будто сотканная из лучей солнца. Внезапно, ниоткуда, на огромной скорости, без сигнала, появилась большая черная машина. Она летела прямо на нее. Я застыл в ужасе, даже крик не успел вырваться из горла, как в ночном кошмаре, когда сдавлены связки. Помню только скрежет тормозов, удар и звенящую тишину…

Увидев ее худенькое тело со странно вывернутой головой в луже крови, я остолбенел, не веря в происходящее. Кто-то держал меня за плечи, я кричал и плакал, умоляя пропустить к ней, такой маленькой и одинокой, лежащей на асфальте. Больше ничего не помню. Черная дыра.

Наверное, защитная функция человеческого мозга – отключать в памяти страшные моменты. Они будто медленно растворяются, оставляя лишь мутные очертания, превращаясь в размытые силуэты. Мы оберегаем себя от боли, но она вновь возвращается, наполняя привычную жизнь тяжестью воспоминаний.

Смерть Верочки стала моим вечным проклятием, болью, что давит на сердце и не отпускает ни на миг. Даже сегодня я помню ее улыбку, легкую и беззаботную, и то, что не смог ее уберечь.

Много лет я просыпался с мыслью, как мог бы изменить ход событий в тот страшный июньский день. Прошлое стало лишь тенью, но Вера следует за мной повсюду. Как и ее голос, смех и взгляд. Знаю, что до конца дней буду нести этот груз, и ставшее моей вечной ношей обещание ее отцу, которое не сдержал. Может, поэтому в личной жизни все и пошло наперекосяк.

Долгое время у меня никого не было, боялся, что предам память Верочки. Чувство вины разъедало, не давало возможности даже подумать о ком-то другом. А потом как-то быстро женился. Без любви. Просто устал быть один. Родилась дочка, которую назвал Верочкой. Она меня спасла, вернула к жизни. Я ее обожаю. Голос Сергея дрогнул, он замолчал.

– Вы не представляете, как это тяжело, – наконец произнес он, и в словах прозвучала такая горечь, что сердце сжалось.

– Иногда кажется, что весь мир против тебя, а ты стоишь один, без сил, без надежды…

– Вы уж простите меня, Ника, за откровенность. Пригласил вас на свидание и рассказываю о своей первой любви. Никогда ни с кем не говорил об этом, а с вами захотелось поделиться.

Я молчала, понимая, что это драгоценные минуты откровения, на которые мужчины решаются не так уж часто. В его глазах читалась борьба между сдержанностью и желанием выговориться, сбросить груз, который давил годами. Он смотрел в сторону, словно боялся встретиться со мной взглядом.

– А вот с карьерой повезло. Я много и усердно учился, закончил с отличием университет и довольно успешно работал в космической промышленности, запатентовав несколько серьезных изобретений. Потом началась перестройка, и я, рискнув, ушел в бизнес. Удалось продать некоторые изобретения за границу и заработать немалые по тем временам деньги, что и явилось начальным капиталом. Потом увлекся экономикой и финансами и преуспел на этом поприще. С тех пор много раз терял и зарабатывал снова, совершил кучу ошибок, но был успешен и стал обеспеченным человеком. Как только смог, первым делом построил роскошную дачу в Сестрорецке, где, к сожалению, редко бываю. Бабуля давно умерла. Несколько лет назад не стало и родителей. А знаете, Ника, я по-прежнему обожаю запах сирени и дождя…

Сергей смотрел в окно и молчал. Его откровенность меня поразила. Он говорил о вещах, которые обычно скрывают, – о страхах и мечтах, о том, что делает человека уязвимым. И я поняла, что его откровенность – не просто слова, а некая степень доверия. Будто он дал мне ключ от двери, за которой скрывалась его истинная суть. Я легонько сжала его руку. Он внимательно посмотрел на меня.

Было уже совсем поздно, и пора было возвращаться. Где-то вдалеке светилась огнями огромная яхта. Оттуда неслась веселая музыка, крики, смех.

Невидимая ниточка доверия возникла той ночью и соединила нас. Возможно, впоследствии она и стала основой нашей любви…