– Итак… – произносит Крис, присоединяясь ко мне в перголе, где я уединилась, чтобы написать несколько утешающих сообщений моей сестре с телефона Тельмы. – Поговорим о том, что только что услышали в выпуске новостей?

Я качаю головой. Не хочу ничего обсуждать, тем более с ним.

– Ладно, нет так нет, тогда объясни, почему ты избегаешь меня с того момента, как я вернулся домой? Из-за прошлой ночи?

– Вовсе нет, – вру я. – Мы взрослые люди, оба этого хотели и прекрасно провели время, разве нет?

Мне ужасно больно, но я пытаюсь спасти остатки почти растоптанного эго. Крис кусает губы.

– Вообще-то, для меня…

– У нас есть более срочные темы для разговора! Меня подозревают в похищении и, если заметят в вашем обществе, сочтут моими сообщниками. В Калифорнии все еще есть смертная казнь?

– Успокойся, Элли, я все контролирую.

Я вскакиваю.

– Ты контролируешь?! Семья думает, что я в бегах на другом конце света, вся Америка считает меня преступницей, мое лицо – между прочим, на худшей в истории фотографии! – показывают по телевизору, мое будущее погублено, а ты кон-тро-ли-ру-ешь?! Каким образом, позволь поинтересоваться? Доводя до слез свою девушку, пока кувыркаешься со мной в автодоме?

– Что-о-о?

– Я видела тебя. В «Старбаксе».

Крис крутит помпон Пер-Ноэля, вышитого на его свитере.

– Я только что услышал рассказ твоего жениха о том, что ты сбежала, после того как сожгла его дом, и тоже мог бы кое-что предположить, тебе не кажется?

– Вранье от первого до последнего слова! Я случайно подожгла ригу! И отказалась выходить за Жиля!

– Я тебе верю. Потому что знаю: нельзя судить сгоряча. На самом деле ты никакая не уголовница, а очень даже милая девушка.

Мне становится стыдно, я опускаю голову. Крис поднимает мне подбородок указательным пальцем, ловит мой взгляд.

– Надевай куртку, и я тебя выгуляю.

– Считаешь, сейчас самое время нежничать под звездным небом? Опомнись! Меня разыскивает полиция!

– На улице темным-темно, а мы должны кое-что поведать о себе друг другу, прежде чем решить, была прошлая ночь ошибкой или нет. Поняла?

Я складываю руки на груди, делаю капризное лицо, но киваю. В конце концов, терять мне нечего, кроме последних иллюзий. Крис молча вывозит нас из города и останавливается на парковке среди «неведомо чего».

– Если ты решил признаться, что заказал похищение Линдси и теперь убьешь меня как неудобного свидетеля, делай это быстрее.

– Это мост Форестхилл, – сообщает он, проигнорировав последнюю реплику. – Построен на высоте семисот тридцати футов над Американ-Ривер. Это самый высокий мост Калифорнии, четвертый по высоте среди всех американских мостов. Днем здешний пейзаж великолепен. Десятки туристов приезжают, чтобы полюбоваться фауной и флорой и пройти по дорогам и тропам, проложенным внизу.

Порыв ветра так силен, что у меня появляются опасения за судьбу своего скелета. Я хватаю Криса за руку. Мы почти на середине моста, и голова кружится все сильнее.

– Здесь… и правда высоко.

– Видишь эти маленькие цветные листочки?

Крис светит на них телефоном, и я замечаю, что на каждом написаны цитата или послание.

«Ты не один».

«Выбери счастье».

«Ты заслуживаешь счастья».

«Никогда не сдавайся».

У меня сжимается сердце. Все эти слова адресованы людям, приходящим на мост, чтобы броситься в пустоту и свести счеты с жизнью.

– Видишь номер телефона под каждой фразой? – шепчет Крис.

Я киваю – да.

– Это номер ассоциации, которую я основал. Здесь, в Оберне. Все звонки направляются на линии сотрудников или волонтеров. Я тоже их получаю, особенно в сезон отпусков, когда «ушей» не хватает. Еще чаще звонят в Рождество и Новый год, когда одиночество навевает черные мысли.

– Значит. это звонки от потенциальных самоубийц?

– Не только, мне часто звонят по административным вопросам. Подобные записочки есть на всех калифорнийских мостах. Моя ассоциация агрегирует звонки и перенаправляет их не только волонтерам, но и психологам, врачам, иногда священникам. Нуждающимся в физической поддержке мы ее предоставляем в специально оборудованных для этого местах. Их семь в Калифорнии, постепенно обустраиваем еще три – в Неваде, Аризоне и Юте.

– Давно ты создал ассоциацию?

– Первый договор я подписал через несколько месяцев после того, как моя мать шесть лет назад прыгнула с моста. Сначала был только мой номер телефона, потом городской пастор привел волонтеров. Мы стали расширяться.

Я вспоминаю слова Мари-Лу о том, что Кэти Орсини могла покончить с собой, но для нас имел значение только сам факт смерти, а для семьи погибшего обстоятельства меняют очень многое. Крис продолжает объяснять, разглядывая темный горизонт.

– Мы отрицали все утверждения и намеки на мамино самоубийство. Я не хотел, чтобы стервятники от журналистики расписывали на разные лады ее трагическую гибель, чтобы увеличить тиражи, и возвращались сюда на каждую годовщину. Мне было стыдно, но это я осознал не сразу.

– Стыдно?

– Я думал, она нас бросила, и считал виноватым в том числе себя. Их отношения с отцом разладились, а после рождения Кассандры ей ни разу не предложили сценария. Отец затеял съемки сериала «Счастливая семья», чтобы мама сыграла большую интересную роль. Но в художественное кино она так и не вернулась, а ведь хотела этого больше всего на свете. Шли годы, и она понимала, что никогда не станет звездой Голливуда, на что когда-то надеялась. Журналисты ошивались вокруг дома, пытались сфотографировать Кэсси, не сумели, и в отместку газеты напечатали статьи с последними снимками Кэти, располневшей после родов. Они утверждали, что ее карьере конец. Помню, как мама плакала, читая и перечитывая одни и те же статьи. Никто не знает, о чем она думала и что надумала! Мы сняли квартиру в Сакраменто, чтобы сбежать от прессы, но этого оказалось недостаточно. Однажды утром я проснулся и зашел в мамину комнату, но ее там не оказалось. На тело наткнулись туристы, на машину – полицейские, в дом явились офицеры, я открыл дверь, подумал: «Слава богу, ее нашли!» – и почувствовал облегчение… но быстро понял, что моя жизнь теперь изменится навсегда.

Глаза у меня на мокром месте, я глажу его по руке, пытаясь молча выразить сочувствие и поддержку.

– Мне ужасно жаль, Крис.

– Не стоит. Прошло время, а благодаря ассоциации жертва оказалась ненапрасной. Мы каждый день спасаем жизни. Иногда записки на мосту внушают каплю надежды, становятся светом в конце тоннеля. Сегодня утром я пил кофе с Элианой. Несколько месяцев назад она прочла одну из записок. К счастью, я успел отговорить ее по телефону, и непоправимое не случилось. Элиане помогли справиться с депрессией, теперь она волонтерка ассоциации. Раньше мы никогда не виделись.

Земля уходит у меня из-под ног. Я стою разинув рот, потом говорю каким-то блеющим голоском:

– А я такого себе напридумала… Чувствую себя идиоткой!

– Ты не знала, – утешает меня Крис. – На твоем месте я бы отреагировал точно так же. Нужно было объяснить все раньше, но… я не очень люблю говорить на эти темы – всегда чувствую себя самозванцем, занявшим важный пост. Я сумел все организовать благодаря деньгам и смазливой роже, которая нравится меценатам и меценаткам… Без этих двух составляющих никакой ассоциации не было бы.

– Ты создал замечательную организацию, Крис! Ты спасаешь жизни и должен этим гордиться!

– Я и горжусь, но предпочитаю держаться в тени. Не хочу, чтобы пресса назвала ассоциацию блажью бывшего актеришки. Мне по душе быть неизвестным, который слушает и помогает ближнему. Теперь, надеюсь, ты лучше понимаешь, почему я питаю такое отвращение к миру телевидения и журналистам. Я не обвиняю их в смерти мамы, но часть ответственности лежит на этой братии.

У меня мурашки по коже бегут. Передо мной не холодный бахвал, а человек, переживший драму и восставший из пепла благодаря своему уму, решительности и благородству. Он отказался от легкой жизни и стал помогать другим. У меня нет слов, чтобы выразить нахлынувшие чувства, и я молча прижимаюсь к нему, а он нежно гладит меня по спине.

Только бы не захлебнуться нежностью…