Меня будит среди ночи хруст ветки. В мозгу раздается сигнал тревоги. Что, если вчерашний злоумышленник выследил нас? Автодом стоит на отшибе, далеко от других машин. Я поддаюсь страху. Прислушиваюсь, но тишина вернулась. Я наверняка перепутала свой кошмар с храпом Тельмы. Прячу голову под подушку, чтобы снова заснуть, и тут звук повторяется. Не сомкну глаз, пока не узнаю, кто это – подвыпивший турист или бандит. Осторожно слезаю с кушетки. Думбо сопит на скамье, куда ему доступ категорически запрещен, из его пасти свисает носок. Я подхожу к окну, переворачиваю миску с водой, намочив штанины пижамы, пес заходится лаем. Представляю злобную реакцию Криса, если Думбо всех разбудит, хватаю его за ошейник и что есть сил тяну к выходу, чтобы вытолкнуть на улицу. Пусть успокоится на холодке!
Я снова слышу хруст, замечаю гигантскую тень, скользящую между секвойями, и понимаю, что совершила ошибку. Ну зачем я вышла наружу? В фильмах ужасов первыми всегда погибают слишком доверчивые девицы. Это мужик с револьвером или медведь? Волоски на руках встают дыбом, коленки дрожат. Я наклоняюсь, хочу схватить собаку, запрыгнуть в автодом и оказаться в безопасности, но подлец Думбо воспользовался моим замешательством, чтобы пометить территорию на всех листьях по периметру. Пусть его прибьют первым, будет знать, как не подчиняться приказам!
– Думбо, вернись немедленно!
Не так-то просто шептать властным тоном. Гнаться за ним или стоять на месте? Взвешиваю за и против, вздрагиваю от скрипа дверцы и вижу Криса. Он стоит на пороге, трет глаза, идет ко мне, толкнув створку.
– Бессонница?
– Нет, я – Элли…
Он смеется.
– Я слышал лай.
– Кто-то бродил рядом. Думбо сбежал по моему недосмотру…
– Ты что-нибудь видела?
– Только тень.
– Может, это Эльф на Полке…
Этот тип никогда не будет относиться ко мне серьезно?
– Наверняка. Или медведь. Или за мной охотится убийца…
Я и в темноте вижу, как он закатывает глаза.
– Мне лучше вернуться в Лос-Анджелес, – говорю я. – Ты считаешь меня совершенно чокнутой, думаешь, я вижу призраков, но ошибаешься. Возможно, из-за меня вы попали в неприятности…
Крис проводит рукой по волосам – он всегда так делает, когда нервничает.
– Вообще-то, мы и без тебя жили нескучно, – пытается пошутить он. – Привыкли к слежке.
– То есть?
Крис смотрит на меня так, словно пытается решить, можно мне доверять или нет, и кивает на лавочку, стоящую в нескольких метрах от автодома.
– Давай посидим?
Я соглашаюсь, мы устраиваемся поудобнее, и он объясняет:
– Линдси – актриса второго эшелона, но благодаря своим похождениям не сходит со страниц газет. А мой отец – продюсер, он всегда в свете прожекторов. А мы, особенно я… Напрасно я стараюсь сделаться незаметным, кое-кто обожает совать палку в муравейник. Если вокруг бродит не медведь, значит, это папарацци в поисках сплетен. Если так, значит, он считает, что ты – это Линдси, и потому будет следовать за нами по пятам.
– Я уверена, что кто-то замыслил недоброе: тип, напавший на меня перед домом, не был журналистом.
– Ты часто с ними встречалась? Ах да, я забыл. Элли Лобстер, великая французская звезда! – цедит он сквозь зубы.
– Ты не способен вести себя прилично дольше трех минут? Незачем обижать меня. Я просто пока не получила роль, которая «толкнет» мою карьеру, но это обязательно случится.
Следует долгая пауза, потом лицо Криса смягчается.
– Извини. У тебя аллергия на Рождество, у меня – на шоу-бизнес и журналюг… Ты действительно хочешь стать актрисой?
– Всегда хотела. Ну, почти всегда! – мгновенно отвечаю я. – Детская мечта. Вырваться из моей занюханной дыры, увидеть другой мир…
– А поподробнее?
По взгляду Криса я понимаю, что он спрашивает не из вежливости или для поддержания беседы. Мне неловко рассказывать знаменитому актеру (пусть и бывшему!), какой катастрофой является моя частная жизнь, но я вспоминаю слова Тельмы. Возможно, если буду честна, это поможет изменить характер наших отношений, не заладившихся с самого начала. Я хочу, чтобы Крис доверял мне, а для этого придется сбросить маску.
– В моей деревне живут сорок человек. Я вторая дочь и ребенок номер четыре в семействе, которое произвело на свет трех девочек и двух мальчиков. Я всегда была номером и никогда – первым. Я с детства мечтаю о первом месте. Которое будет только моим.
– Все мы играем роли в наших семьях…
– Конечно. Вот только я так и не нашла своей. Я чья-то дочь и чья-то сестра. Плюк из семейства Плюков… Единственная возможность вырваться – это блеснуть. Я все перепробовала, но каждый раз находится кто-то лучше меня. Адам – в географии, Иза – в танце, Амелия – в пении…
– Может, ты боишься провала?
– Это же твердит Мари-Лу, моя сестра.
– Но почему ты выбрала актерство?
– Мэрилин Монро однажды сказала: «Я всегда считала себя никем. Лучший способ для меня стать кем-то – быть кем-то другим». Эта женщина – образец для меня, мой идеал. Дома я всегда актерствовала. Ставила спектакли, придумывала персонажей. Часами прорабатывала роли.
– Как именно?
– Только не смейся, ладно?
– Клянусь!
– Если я описывала столетнюю каргу, сгибалась пополам и расхаживала с ручкой от метлы вместо трости. Не откликалась, если меня звали не ее именем, написанным нестираемым фломастером на холодильнике.
Крис смотрит на меня и улыбается краешками губ.
– Ты просто невероятная!
– Угу… Мои братья и сестры часто повторяют, что я худшая из Плюков, но «невероятная» тоже хорошее определение!
– Значит, хочешь сделать карьеру?
– Мои первые театральные курсы стали откровением. Навязчивой идеей. Моим единственным талантом.
Внезапно в горле появляется комок: Крис наверняка считает меня вконец чокнутой идиоткой. Но нет – у него на лице искренняя, открытая улыбка. Впервые с тех пор, как… просто впервые.
– Уверен, у тебя полно других талантов! И я с тобой не согласен. Актер не только играет роли. В его жизни немало неудобств, она трудная, часто разочаровывает, бывает, приводит к потере себя. Ты только что цитировала Мэрилин Монро, давай я сделаю то же самое: «Хотеть быть кем-то другим значит наносить вред собственной личности».
– У тебя, судя по всему, не лучшее мнение об этом ремесле…
Долгое мгновение Крис смотрит в пустоту, как будто борется с собой, но в конце концов пожимает плечами и начинает объяснять:
– Блеск, признание публики, слава, все это – видимая часть айсберга, и она… иллюзорна. В этом мире хитростей и уловок никто не бывает искренним – даже с собой. И даже если ты остаешься правдивым, это быстро стирается. Истории успеха случаются редко, а те, кто этого успеха добился, вряд ли бывают счастливы под завязку. Наркотики, алкоголь, ревность, удары в спину – вот как выглядит повседневность всех актеров, с которыми ты хотела бы сравняться. Микрокосм, пожирающий себя. Попадешь в этот порочный круг – не выберешься.
– Но ты же сумел? – Я прикусываю язык под леденящим взглядом его светлых глаз.
– Как ты узнала?
– Сообразила, когда бабушка назвала тебя Орсини. Твой сериал показывали во Франции. Я не то чтобы специально смотрела, но… Ладно, я была фанаткой.
Он застенчиво улыбается.
– Я и правда выбрался. Были взлеты и падения. Начал в юности, в хорошем окружении. Отец был продюсером «Счастливой семьи», мама играла главную женскую роль… Как ни странно, те годы детства были самыми нормальными. Я не собирался делать актерство своей профессией, но с ними мне было весело и уютно. Не нравились только фанаты – люди, которым кажется, что они все про тебя знают. Хотят подойти совсем близко, потрогать руками, но любят не тебя, а образ, который ты создаешь.
Крис встает, чтобы размять ноги, снова садится рядом, наши руки соприкасаются, и у меня замирает сердце.
– Откуда у тебя такое стойкое отвращение к Рождеству? – спрашивает он.
– Жители моей деревни годами выбиваются из сил, чтобы завоевать звание лучшей рождественской деревни, хотя мы живем в глухой местности и единственные люди, которые останавливаются на нашей главной улице, – почтальон и водители, у которых глючит GPS.
– И все?!
– Не совсем. Я родилась 25 декабря. В день великого рождественского праздника в Пти-Буа. В результате у меня никогда не было полноценного дня рождения. Мне иногда позволяют задуть свечу на глазированном полене, которое я ненавижу, но в большинстве случаев просто забывают о моем существовании. В таких условиях трудно найти свое место, согласен?
Крис кивает, лицо его выражает искреннее сочувствие.
– Очень может быть, что неосознанно я громко провозглашаю ненависть к Рождеству, потому что пытаюсь выпендриться.
– Поэтому в новогодние праздники работаешь собачьей нянькой?
– Ну-у-у… кажется, пора объяснить, как я тут оказалась.
– Аллилуйя!
– Видишь, что делает с девушкой учтивое обращение?
Он хлопает меня по плечу, и я успеваю заметить, что на этот раз улыбаются и его глаза.
Гоню прочь остатки угрызений совести из-за того, что собираюсь нарушить договор о неразглашении. В конце концов, Приотто сам виноват: он подверг меня опасности, умолчав о массе деталей. Следующие полчаса я перечисляю цели моей миссии и даже ухитряюсь не сбиться.
Крис скрипит зубами, и я почти наяву вижу, как сталкиваются боками нейроны в его голове.
– Феерический бред! Значит, Линдси в Японии? Это объясняет, почему мы не можем с ней связаться.
– Наверняка.
– Ты из-за своего поручения хотела как можно быстрее вернуться в дом?
Я внезапно пугаюсь, что теперь, выяснив наконец подоплеку дела, он немедленно отошлет меня на виллу.
– Да, но я не так уж и тороплюсь. Не хочу оказаться на мельнице, открытой всем ветрам!
Он прикрывает рукой мою ладонь, и я чувствую сладостную дрожь, бегущую вдоль позвоночника.
– Теперь я лучше тебя понимаю, Элли Лобстер. Спасибо, что доверилась мне.
– Ты хоть заметил, что мы совершили подвиг – в кои веки раз не полаялись?
– Наверное, начался процесс взаимного приручения…
Тон разговора становится шутливым. Крис, если не обороняется, становится интересным, воспитанным, забавным и быстро соображает. Мы разговариваем до середины ночи, пока оба не начинаем зевать. Возвращается Думбо, он скулит – просится в свою удобную корзину, – и наш необычный диалог завершается.
– Пошли спать? – предлагает он. – Нужно быть в форме к завтрашней вылазке. Я попрошу рейнджеров сделать дополнительный обход.
Все выглядит проще, когда есть с кем поговорить.