Несколько дней спустя – разве могло быть иначе – я снова сидела за одним столом с родителями Яна. На первый взгляд мы уладили разногласия, но отношения между нами по-прежнему оставались напряженными. Мне казалось, будто вся жизнь подернулась серой пеленой. Даже желудок взбунтовался. Он делал это всякий раз, когда мы бывали у родителей Яна, но сегодня ком, застывший в животе, особенно ярко давал о себе знать.

– Хочешь кусочек торта? – спросила Петра, и я кивнула с вымученной улыбкой.

Пока она раскладывала десерт, никто не произнес ни слова. В этом доме вообще больше молчали, а если о чем и говорили, то о Флориане, брате Яна, и двух его детях. И, конечно же, о жене Флориана Ивонне, для которой семья была важнее всего на свете – в отличие от меня, совершенно бессердечной и думающей только о карьере.

В семье, где я выросла, все было по-другому. У нас все говорили одновременно, и каждый старался перекричать остальных. Если мои родители не знали, куда деваться от шума, то у свекров царила тишина. В нашей семье ругались громко и открыто, а мнения выражали прямо в лицо и предельно ясно. В семье Яна не принято было говорить, что думаешь, и беседы вели в основном о погоде или прочих пустяках.

– Кстати, Анна стала волонтером, – нарушил молчание Ян. В голосе его звучали гордость и теплота, и комок у меня в животе немного разжался. – Теперь она помогает в приюте для животных, читает книги кошкам, чтобы они перестали бояться людей и для них можно было найти новых хозяев.

Я улыбнулась ему и увидела в его глазах ответную улыбку. Лед между нами был сломан.

– О, – откликнулась Петра. Я подождала еще немного, но, очевидно, она предпочла приберечь слова для какой-то более увлекательной беседы. Отец Яна тоже никак не отреагировал, однако в присутствии Петры он обычно был как можно незаметнее.

Я слегка откашлялась.

– Да, я работаю там каждый четверг, а раз в месяц – и в субботу. Забочусь о кошках и помогаю еще кое в чем, например, в сборе средств.

– А как ты пришла к этому? – спросила Петра. Я не рассчитывала на такой всплеск интереса и от неожиданности чуть не подавилась кофе.

– Я хотела делать что-то полезное помимо своей работы. В мире происходит так много плохого, и иногда, когда я смотрю новости, чувствую себя такой бессильной… Может, вам это тоже знакомо? Во всяком случае, я подумала, что могу тем самым немного что-то улучшить.

– Да, правда, в наши дни происходит много плохого, – кивнула Петра.

«С ума сойти, – пронеслось у меня в голове, – мы что, примерно одного мнения?»

– Ивонна тоже стала волонтером. Она учит детей-беженцев немецкому языку и организует благотворительные ярмарки, чтобы обеспечить их одеждой, школьными принадлежностями и игрушками, – продолжала Петра. – Я считаю, что важнее в первую очередь заботиться о людях, и то, что делает Ивонна, приносит пользу очень, очень многим детям. Но читать кошкам тоже неплохо. Молодец.

Ян принужденно рассмеялся, не в силах скрыть смятение от такой невероятной бестактности матери, а я чуть не выронила кусок изо рта. Сначала в голове у меня было совершенно пусто, точно реакция Петры не только лишила меня дара речи, но и парализовала умственную деятельность. А потом мысли мои понеслись вскачь.

Я закипела от гнева и чувствовала, что вот-вот взорвусь, словно бутылка кока-колы, в которую бросили ментос. Как можно быть такой черствой и снисходительной? Меня так и подмывало спросить Петру, а что такого она делает для мира. Что дает ей право судить других?

При этом я осознавала, что гнев часто является лишь прикрытием для страха или, как в данном случае, для сомнения. Слова Петры меня задели потому, что я тоже несколько раз задавалась вопросом, действительно ли мои действия имеют какую-то ценность. Петра словно насыпала мне соль на рану и, не в силах излечить ее, заставила болеть еще сильнее.

Поэтому к сжигавшему меня гневу примешивалась холодная струя сомнения и грусть от того, что в этом доме и с этими людьми я, видимо, никогда не смогу почувствовать себя комфортно.

– Спасибо, – холодно поблагодарила я, и следующие несколько минут слышался лишь стук ложечек о блюдца. Все это время я размышляла, как вести себя дальше в этой ситуации.

С одной стороны, очень хотелось наконец высказаться начистоту и разъяснить все, что я думаю по этому поводу. Всякий раз, когда я проглатывала слова, готовые сорваться с языка, в горле у меня словно застревал комок. Я когда-то читала, что горловая чакра, пятая из семи основных, блокируется, если человек не высказывает то, что думает, и подавляет чувства. В западной медицине в этом случае говорят о неврозе горла, который имеет психосоматическую природу и, следовательно, может быть вызван эмоциональными факторами. В частности, стресс, беспокойство и подавленные эмоции могут способствовать напряжению мышц гортани, отчего возникает ощущение закупорки. Будто моя внутренняя правда, мои мысли и чувства буквально застряли в горле, ожидая, когда их услышат.

С другой стороны, я опасалась последствий. Я боялась, что мое выступление приведет к конфликту, неприятию и непониманию. После ссоры с Яном за ужином несколько дней назад мне часто приходила в голову мысль, что дипломатическое молчание не такая уж плохая стратегия. Оно не означало, что я буду лгать или притворяться, просто позволяло сберечь энергию, которая в противном случае все равно потратилась бы впустую, поскольку противник был не готов к конструктивному диалогу и совместному поиску решения.

Я вспомнила одну из первых записей в дневнике Тильды и три вопроса, которые она всегда задавала себе, когда ее что-то раздражало. Пока остальные продолжили разговор и обсуждали каких-то общих знакомых и их неожиданный развод, я мысленно отключилась и попыталась вспомнить эти вопросы.

Поскольку – как и в случае с другими идеями Тильды – я записала их и уже примерила к разным ситуациям, сразу вспомнился первый: «Что эта ситуация должна помочь мне понять в себе и своей жизни?»

Ковыряя ложечкой торт, я размышляла, какой урок могу извлечь из этой ситуации. Подобные размышления уже подарили мне за последние недели несколько весьма полезных открытий, а ведь раньше я просто избегала неприятных ситуаций как ненужного негатива. Это была во многом неправильная позиция.

Во-первых, некоторые события заставляли меня переживать вдвойне: меня раздражали и какие-то конкретные вещи, и то, что я вообще раздражалась и принимала все так близко к сердцу. Во-вторых, разные неприятные ситуации повторялись у меня многократно, поскольку я не меняла модели поведения и образа мыслей и в результате то и дело сталкивалась с одними и теми же проблемами. Очевидно, они будут находить меня вновь и вновь, пока не извлеку наконец урока и не сделаю соответствующих выводов. Да и как может быть иначе, если я каждый раз веду себя одинаково?

«Итак, о чем свидетельствует то, что слова Петры постоянно вызывают у меня негативные чувства? – спросила я себя. – И какой урок для себя я могу извлечь из собственного гнева и застрявшего у меня в горле кома?»

Прежде всего эта ситуация говорит о том, что я остро воспринимаю критику – даже скрытую, особенно если она затрагивает мои ценности и убеждения. Мать Яна принизила значение моей волонтерской работы, и это меня глубоко задело. Почему? Потому что для меня важно привнести в мир свой позитивный вклад. Ее слова подогрели мои сомнения в том, действительно ли значимо то, что я делаю, или она права и мое волонтерство ничего в мире не меняет.

Эта ситуация, как и множество аналогичных, показала, что я боюсь негативного мнения окружающих, особенно тех, кто мне близок. При этом не имело значения, были это действительно мои близкие или близкие тех, кто мне нравился. И хотя я знала, что это невозможно, хотелось, чтобы семья Яна приняла и уважала меня.

Это заставило меня занять пассивную позицию и не возражать против того, что мне не нравилось и даже доводило до белого каления. Мне вспомнилось, как всего несколько недель назад я проявляла такую же пассивность практически в любой ситуации, в том числе и на работе, в разговорах со Свеньей и Томасом.

С ними я преодолела страх перед конфронтацией и научилась не молчать, если я с чем-то не согласна. И это возымело неожиданный эффект: мой начальник и коллега сразу стали воспринимать меня гораздо серьезнее и уважать мои границы. Вопреки опасениям реакция на изменившееся поведение была в целом положительной, и это заставило меня задуматься, чего же я, собственно, боялась.

Я так гордилась, что перестала выступать в роли беспомощной жертвы на работе, что даже не замечала, как в других ситуациях сохраняю это амплуа. Мне надо научиться отстаивать собственное мнение и при общении с Петрой – даже если при этом неминуемы неприятные разговоры.

Это подвело меня ко второму вопросу из дневника Тильды: «Как я собираюсь решить эту проблему?» Или другими словами: как я могу постоять за себя, перестать изображать из себя перед Петрой маленькую серую мышку и в то же время избежать лавины дискуссий и взаимных оскорблений?

Я посмотрела на Петру, которая как раз положила на свою тарелку очередной кусок торта и продолжала обсуждать проблемы во взаимоотношениях людей, которых не очень хорошо знала и чьи дела, по сути, ее не касались.

– Петра, – прервала я ее, чтобы не погрузиться снова в бесконечный поток размышлений, заменяющих действие, – я ценю твое мнение и уважаю работу Ивонны. Но я хочу при этом, чтобы ты знала: моя работа в приюте тоже важна. Она может показаться тебе не столь серьезной по сравнению с тем, что делает Ивонна, но для животных, о которых я забочусь, она имеет значение. И имеет значение для Сабины и других волонтеров. И она имеет значение для меня.

Свекровь растерянно посмотрела на меня. И я увидела то, на что раньше лишь подсознательно надеялась: мысли женщины принимали новое направление – и, если я не ошибаюсь, с Яном и его отцом происходило то же самое.

Я с радостью почувствовала, что комок в горле исчез. И на третий вопрос – «Что я могу сделать сейчас, чтобы мне стало легче и я почувствовала бы себя лучше?» – нашла четкий ответ: для перемены места вышла в ванную, сделала несколько глубоких вдохов и подставила руки под холодную воду, чтобы слегка успокоиться.

Когда я вернулась, настроение у меня все же было слегка подавленное, и на мгновение я засомневалась, не лучше ли было ничего не говорить. Но потом подумала, что не может все всегда быть безоблачно, трудные разговоры и плохое настроение время от времени случаются в жизни и в общении с окружающими. А мне надо научиться принимать подобные неудобства и преодолевать их, не сгибаясь.

Весь остаток дня мы были гораздо внимательнее и уважительнее друг к другу, напряжение, к счастью, постепенно рассеялось. На прощание Петра даже крепко обняла меня – и я впервые почувствовала, что для нее это не простая формальность и она сделала это от всего сердца.

То, как относятся к нам другие люди, говорит больше не о нас, а о них самих.