Прямоугольник света все лежал поперек переулка; за половинчатыми решетчатыми ставнями все скакала и грохотала пишмашинка.

– Фэрчайлд.

Тот, кто грохотал по пишмашинке, ощутил смутную досаду – как будто знаешь, что тебя пытаются пробудить от приятного сна и что, если сопротивляться, сон улетучится.

– О Фэрчайлд.

Он снова сосредоточился, постарался изгнать похитителя блаженства его сердца, еще громче лупя по клавишам. Но в конце концов в ставни несмело постучали.

– Да будь ты проклят! – Он сдался. – Войдите! – взревел он, подняв голову. – Господи боже, а вы-то откуда взялись? Я же вас минут десять назад уже впускал? – Тут он увидел, какое у гостя лицо. – Что с вами, друг? – тотчас спросил он. – Вы больны?

Мистер Талльяферро постоял, лупая глазами на свету. Затем медленно вошел и осел на стул.

– Хуже, – из глубин уныния ответствовал он.

Здоровяк грузно развернулся к нему на стуле:

– Может, вам врача?

Гость спрятал лицо в ладони:

– Нет-нет, врач тут не поможет.

– Ладно, тогда чего вам? Я занят. Что такое?

– Пожалуй, я бы не отказался от виски, – в конце концов промолвил мистер Талльяферро. – Если вас не затруднит, – прибавил он, по обыкновению вежливо и робко. На миг поднял горестное лицо. – Со мной сегодня произошло нечто ужасное.

Он опять уронил лицо в ладони, а хозяин встал и вскоре вручил ему полстакана виски. Мистер Талльяферро принял подношение с благодарностью. Глотнул, дрожащей рукой опустил стакан.

– Мне положительно необходимо с кем-нибудь поговорить. Со мной произошло нечто ужасное… – Какой-то миг он сумрачно размышлял. – Это был мой последний шанс, понимаете, – внезапно выпалил он. – Для Фэрчайлда или вот для вас все было бы иначе. Но для меня… – Свободной рукой мистер Талльяферро закрыл лицо. – Со мной произошло нечто ужасное, – повторил он.

– Ну так выкладывайте. Только поскорее.

Мистер Талльяферро нашарил в кармане платок и ослабевшей рукой отер лицо. Его собеседник нетерпеливо наблюдал.

– В общем, я, как и планировал, изобразил равнодушие; сказал, что танцевать сегодня не желаю. Но она сказала: «Ой, да ладно вам; я, по-вашему, зачем гулять пошла – чтобы в парке на лавочке сидеть?» Вот так. А когда я ее обнял…

– Кого?

– Ее. А когда я захотел ее поцеловать, она взяла и сунула…

– А где это было-то?

– В таксомоторе. У меня, понимаете, автомобиля нет. Хотя в будущем году я планирую приобрести. А она сунула мне локоть под подбородок и стала душить, и пришлось отодвинуться, а она сказала: «Без публики и музыки я, мистер, не танцую». А потом…

– Боже всемогущий, друг, что вы несете и о чем речь?

– О Дж… о девушке, с которой я был сегодня вечером. И мы пошли танцевать, и я ее немножко погладил, как уже делал на яхте, – не более того, уверяю вас; а она велела мне сию секунду прекратить. Сказала, что, мол, люмбагой не страдает. И однако на яхте она ни единого разу не возразила.

Мистер Талльяферро воззрился на хозяина с вежливым недоуменным изумлением. Потом вздохнул, допил виски и поставил стакан на пол.

– Господи боже, – вполголоса буркнул хозяин.

Уже бодрее мистер Талльяферро продолжил:

– И очень скоро я заметил, что ее внимание привлекло нечто или некто у меня за спиной. Мы танцевали, и она все время тянула шею туда и сюда, и сбивалась с такта, и говорила: «Прошу пардону», – но когда я смотрел, куда же она глядит, я ничего такого интересного не видел. И я спросил: «О чем вы думаете?» – а она сказала: «Чё?» – вот так, и я сказал: «Я знаю, о чем вы думаете», – а она сказала: «Кто? Я? И о чем?» – и, заметим, продолжала что-то выглядывать у меня за спиной. Тут я увидел, что она вдобавок улыбается, и сказал: «Вы думаете обо мне», – а она сказала: «А. Да что вы?»

– Боже правый, – буркнул хозяин.

– Да, – горестно подтвердил мистер Талльяферро. Однако бодро продолжал: – И тогда я сказал, как и планировал: «Мне здесь скучно. Поехали отсюда». Она отказалась, но я был тверд, и в конце концов она согласилась и велела мне найти такси, а она потом ко мне выйдет… Надо было заподозрить неладное, но я не заподозрил. Я сбегал и нашел таксомотор. Дал шоферу десять долларов, и он согласился отвезти нас на какую-нибудь пустынную дорогу, там остановиться и сделать вид, будто что-то на дороге потерял, и подождать там, пока я ему не просигналю клаксоном… И я стал ждать, все ждал и ждал. Она не появлялась, и в конце концов я велел подождать шоферу и опять побежал наверх. Ее не было в фойе, и я опять зашел в танцзал.

Тут он умолк и некоторое время посидел в сумрачном унынии.

– И? – спросил хозяин.

Мистер Талльяферро вздохнул:

– Клянусь вам, я, наверное, все это брошу: больше никогда никаких с ними дел. Я вернулся в танцзал и поискал ее за нашим столиком. Ее там не было, сначала вообще нигде не было, но потом я ее нашел – она танцевала. С мужчиной, которого я никогда прежде в глаза не видел. Большим таким, вот как вы. Я не знал, что и думать. В конце концов решил, что он ее друг и она с ним танцует, поджидая меня, поскольку не поняла, что мы уговорились встретиться внизу. Хотя она ведь сама сказала мне подождать снаружи. Вот что меня смутило… Я ждал у двери, пока не перехватил ее взгляд, а тогда сделал ей знак. Она отмахнулась, как будто велела подождать до конца танца. И я еще постоял. Другие люди входили и уходили, но я стоял у двери, где она без труда меня найдет. Но когда музыка смолкла, они пошли за столик, сели и подозвали официанта. И на меня она даже не взглянула!.. Тут я уже начал сердиться. Подошел к ним. Я не хотел, чтобы все видели, что я сержусь, поэтому я им поклонился, а она посмотрела на меня и сказала: «Ой, здрасте, а я думала, вы меня бросили, так что этот милый джентльмен любезно подвезет меня домой». – «Еще как подвезу, – сказал этот человек, тараща на меня глаза. – А это хто?» Понимаете, – сам себя перебил мистер Талльяферро, – я пытаюсь изобразить, как он говорил. Его отвратительный прононс мне не дается. Понимаете, мне бы не было так… так… Я бы не чувствовал себя таким беспомощным, если б он говорил как полагается. Но он так произносил слова… прямо и возразить нечего… Понимаете?

– Вы продолжайте, продолжайте, – сказал хозяин.

– Тут она сказала: «А, это мой маленький дружочек», – и этот человек сказал: «Ну, маленьким мальчикам уже пора в кроватку». И он сверлил меня взглядом, но я сделал вид, что не замечаю, и твердо сказал: «Пойдемте, мисс Стайнбауэр, нас ждет таксомотор». Тут он сказал: «Мужик, ты чего, девчонку у меня хочешь увести?» Я сказал ему, очень, знаете, твердо, что она пришла со мной; и тут она сказала: «Да вы идите, идите. Вы устали танцевать, а я нет. Так что я останусь и еще потанцую с этим милым человеком. Доброй вам ночи»… Она опять улыбалась; я видел, что они насмехаются надо мной, а потом он засмеялся – заржал как конь. «Вали, братан, – сказал он, – она те дает отставку. Приходи завтра». И когда я увидел его жирную и красную, ужасно зубастую рожу, мне захотелось его ударить. Но я вовремя опомнился – у меня в городе все-таки положение и друзья, – пояснил он, – так что лишь посмотрел на них, развернулся и ушел. Разумеется, все вокруг это видели и слышали: когда я выходил за дверь, официант мне сказал: «Не свезло тебе, приятель, они как пить дать поладят».

Мистер Талльяферро еще поразмыслил в каком-то вежливом недоумении, скорее в растерянности, нежели в гневе или даже унынии. Опять вздохнул:

– И в довершение всего шофер уехал с моей десяткой.

Хозяин взирал на мистера Талльяферро с неприкрытым восхищением:

– О Ты, Кто обитает над громами, над всяким страхом и над шумом битвы, узри Свой шедевр! Бальзак, от зависти сгрызи себе ногти до мяса! А я-то трачу жизнь, будь она проклята, пытаясь письменным словом создать человека! – Лицо его внезапно побагровело; он встал и навис над гостем. – Выметайтесь отсюда к чертовой матери! – взревел он. – Меня от вас тошнит!

Мистер Талльяферро послушно поднялся. Его снова охватило безнадежное уныние.

– Но что мне теперь делать?

– Делать? Что вам делать? Хотите девку – идите в бордель. А если боитесь, что в борделе ее у вас умыкнут, идите на улицу и отыщите девку там; можете привести ее сюда, если угодно. Но ради драгоценного имени Христа не разговаривайте со мной больше никогда. Мое эго и так пострадало от вас непоправимо. Хотите еще вискаря?

Мистер Талльяферро опять вздохнул и покачал головой.

– Спасибо, но нет, – ответил он. – Виски мне не поможет.

Здоровяк взял мистера Талльяферро под руку и, пинком распахнув ставни, любезно, но твердо вывел его в переулок. Ставни опять захлопнулись, и мистер Талльяферро еще постоял, слушая лихорадочный грохот пишмашинки, наблюдая за плоскостями теней, утешаясь темнотой. Подкралась кошка, посмотрела на него и стремительной неопрятной кометой рванула поперек переулка. Медленно горюя, мистер Талльяферро завистливо проводил ее глазами. У кошек любовь так проста – почти один шум, а успех даже значения толком не имеет. Он вздохнул и медленно зашагал, оставляя позади грохот клавиш. Вскоре он свернул за угол, и грохот стих. Из-за карниза показался наконец холодный и безжизненный намек на умирающую луну.

Пред его чинной поступью раздавались улицы, в темноте интересные, и, шагая, он дивился тому, что способен, неся внутри такое отчаяние, снаружи выглядеть как всегда. Интересно, по мне видно? – думал он. Я старею – вот почему женщин не влечет ко мне. И однако я знаю множество мужчин моих лет или старше, которые умеют завлечь женщин… или они так говорят… Я просто не владею этим талантом, никогда не владел…

А вскоре он снова будет женат. Узрев, как свобода и юность уходят вновь, мистер Талльяферро поначалу познал ясное, пронзительное сожаление, почти отчаяние, постигнув, что на сей раз брак станет переломным моментом, что после этого он уже совершенно точно не будет молод; и гаснущим пламенем в нем полыхнула последняя вспышка свободы и юности. Но сейчас, шагая темными улицами под жарким грузным небом и безумными вянущими гардениями звезд, опустошенный, чуточку уставший, слыша ворчание собственного скелета – этого высокомерного, и строгого, и неотвязного товарища, которому только дай повод заметить: «Я же тебе говорил», – он уже с хлипким, но неопровержимым облегчением предвкушал брак как решение своей проблемы. Да, сказал он себе, опять вздыхая, от женатых мужчин ожидается скромность. Или, по крайней мере, отсутствие скоромности…

Но нестерпимо было думать, что он никогда не имел власти волновать женщин, что он всю жизнь был незаряженным ружьем и сам о том не подозревал. Нет, тут что-то можно сделать или сказать, я этого просто еще не открыл. Свернув на свою тихую улочку, он заметил, что под дверью обнимаются двое. И прибавил шагу.

Наконец очутившись у себя, он медленно снял пиджак и аккуратно повесил в гардероб, даже не замечая, как совершает этот ритуал, а потом из ванной принес металлическую машинку с резиновой грушей и методично осенил всю комнату крестным знамением остро пахнущей болотной мяты. При каждом нажатии на грушу он ощущал слабое, приятное сопротивление, хотя затем груша легко расправлялась. Как дыхание – вдох-выдох, вдох-выдох: ритм.

Что-то можно сделать. Что-то можно сказать, повторял он в ритме своей руки. Жидкость едко шипела, растворяясь в атмосфере, пропитывая ее. Что-то можно сделать. Что-то можно сказать. Не может быть, что нет. Не может быть, что нет. Не может быть, что мужчина наделен порывом, но лишен способности его утолить. Что-то можно сказать.

Его рука двигалась все быстрее и быстрее, шипящими плевками выбрасывая жидкость в воздух. Он оставил это занятие, пошарил в кармане в поисках платка, но вспомнил, что платок лежит в пиджаке. Однако пальцы что-то нащупали, и, другой рукой сжимая вонючую машинку, он достал из кармана брюк кругленькую маленькую коробочку и поднес к глазам. «Агнесса Мейбл Бекки»,[74] прочел он и испустил короткий невеселый смешок. Затем медленно подошел к комоду, и тщательно спрятал коробочку на место, и вернулся к гардеробу, и достал платок из кармана пиджака, и отер лоб. Но неужели я должен постареть, прежде чем узнаю, что же это? Стать очень-очень старым стариком, не успев хоть немножко пожить…

Он медленно пошел в ванную, убрал помпу и вернулся с тазиком теплой воды. Поставил его на пол, подошел к зеркалу и посмотрел на себя. Волосы уже бесспорно редели (даже волосы не могу сохранить, с горечью подумал он), и в лице отпечатались все тридцать восемь прожитых лет. Он не был склонен к тучности, но кожа под подбородком уже дрябло обвисала. Он вздохнул и завершил разоблачение; едва сняв, вещи он складывал аккуратно и машинально. На столе у его кресла стояла коробка приятных на вкус пастилок для пищеварения, и вскоре он уже сидел, поставив ноги в теплую воду и жуя пастилку.

Вода теплом проникала в его худое тело, утешала его; резкий вкус пастилки в медленных челюстях подарил ему временную передышку. Так, посмотрим, задумался он, ритмично жуя, невозмутимо анализируя прошедший вечер. Где я сегодня ошибся? План был хорош – сам Фэрчайлд это признал. Ну-ка, ну-ка… Челюсти замерли, а взгляд сумрачно вперился в фотографию покойной жены на стене напротив. Отчего они никогда не поступают согласно расчетам? Можно предусмотреть любую неожиданность – и все равно они непременно сделают что-то другое, такое, чего они и сами ни вообразить, ни задумать заранее не могли.

…Я был с ними слишком мягок, я слишком много давал свободы их природной извращенности или чистой случайности. Вот в чем всякий раз была моя ошибка: с места в карьер кормить их ужинами, водить по театрам, позволять им низводить меня до поклонника, до человека, который должен доставлять им удовольствие. Фокус, единственный фокус – запугать их, подавить с первой минуты; не прибегать к ухищрениям и не давать им шанса прибегнуть к ухищрениям. Древнейший на свете метод – дубина. Боже правый, вот и все.

Он поспешно вытер ноги, и сунул их в шлепанцы, и пошел к телефону, и сообщил в трубку номер.

– Именно так, вот в чем фокус, – ликуя, прошептал он, и тут в ухе раздался сонный мужской голос.

– Фэрчайлд? Простите, что беспокою, но я наконец понял. – По проводу прилетела сдавленная невнятица, но мистер Талльяферро торопливо продолжал, не слушая. – Я сегодня научился на своей ошибке. Беда в том, что я был недостаточно дерзок: я боялся их отпугнуть. Вот что: я привезу ее сюда, я не стану слушать ее отказы; я буду жесток и тверд, а если потребуется – свиреп, пока она не взмолится о моей любви. Что скажете?.. Алло! Фэрчайлд?..

Пауза, полная далекого жужжания. А затем женский голос произнес:

– Только так с ними и надо, мужик; задай им жару.