Племянница уже несколько раз нарочито зевнула одинокому гостю; она была начеку и уже распознала симптомы, говорившие о том, что ее брат, по своему обыкновению, вот-вот удалится из-за стола, распрощавшись внезапно и невнятно. И тоже с немалой прытью вскочила.

– Ну, – бодро сказала она, – очень приятно было познакомиться, Марк. Будущим летом мы, может, снова заедем, и придется, видимо, повторить.

– Патриция, – сказала ее тетка, – сядь.

– Извините, теть Пэт. Джош хочет, чтобы я сегодня посидела с ним. Он же завтра уезжает, – объяснила она гостю.

– А ты разве нет? – спросил Марк Фрост.

– Да, но это наша последняя ночь здесь, и Гусь хочет, чтобы я…

– Ничего не хочу, – поспешно опроверг тот. – Ради меня уходить не надо.

– Мне, я думаю, все равно лучше пойти.

Ее тетка повторила:

– Патриция.

Но племянница сделала вид, что не слышит. Она обогнула стол и бодро встряхнула гостю руку, не успел тот подняться.

– До свидания, – сказала она. – До будущего лета.

Ее тетка снова твердо сказала:

– Патриция.

Та обернулась в дверях и вежливо ответила:

– Доброй ночи, теть Пэт.

Ее брат уже взбирался по лестнице. Племянница кинулась за ним, предоставив тетке кричать «Патриция!» из столовой, и, добравшись до площадки, успела увидеть, как за братом закрывается дверь. Она подергала ручку – заперто – и тихонько удалилась к себе.

Там она разделась в темноте, полежала на кровати и спустя время услышала, как в их общей ванной грохочет и плещется брат. Когда все стихло, она поднялась, и тихонько зашла туда, и тихонько подергала ручку на его двери из ванной. Не заперто.

Она щелкнула выключателем и выкручивала кран душа, пока водяные иглы не заколотили злобно по ванне. То и дело племянница совала руку под воду, и вскоре вода жалила холодом; племянница вдохнула поглубже, как перед нырком, и прыгнула под душ, сжимая в руке брусок мыла, и корчилась, содрогаясь и взвизгивая, а вода жалила ее крепкое простое тело в ослепительном купальнике белой кожи, спутывала жесткие волосы, обжигая и ослепляя ее.

Она снова закрутила кран, и антисептический миниатюрный гром воды смолк; племянница яростно растерлась полотенцем, и ей снова стало жарко, зато больше не было липко; уже не торопясь она вернулась к себе и натянула свежую пижаму. У этой еще даже не потерялся поясок. Затем на босых беззвучных ногах она подошла к двери брата и прислушалась.

– Берегись, Джош, – вдруг возвестила она, распахивая дверь, – я иду.

У него было темно, но она различила его силуэт, подбежала и с размаху плюхнулась рядом с ним на упругую кровать. Он рывком сел.

– Слушай! – вскричал он. – Вот чего ты явилась меня донимать, а?

Он еще приподнялся; краткая бешеная драка – и племянница глухо грохнулась на пол. И удивленно пробубнила:

– Ай.

– Выметайся и обратно не вметывайся, – прибавил ее брат. – Я спать хочу.

– Ой, ну дай побыть немножко. Я не буду мешать.

– Ты неделю путалась у меня под ногами, а теперь еще вламываешься, когда я сплю? Сию минуту выметайся.

– Ну чуть-чуть, – взмолилась она. – Если хочешь спать, я полежу тихо.

– Ты не умеешь тихо. Иди отсюда.

– Ну пожалуйста, Гусь. Я буду тихо, честное слово.

– Ладно, – в конце концов проворчал он. – Но если станешь бузить…

– Я буду тихо, – пообещала она.

Мигом забралась в постель и застыла на спине. Снаружи, в жаркой тьме, шебуршились, и скреблись, и гудели насекомые. Но в комнате стояла огромная тихая прохлада, и от призрачного ветерка на окнах колыхались занавески.

– Джош. – Она лежала на спине, совершенно застыв.

– Хм.

– Ты что-то сделал с яхтой, да?

После паузы он сказал:

– С какой яхтой?

Она молчала и слушала, вся напружинившись. Он сказал:

– А что? Зачем мне трогать яхту? С чего ты взяла?

– Но ведь да? Скажи честно.

– Да ты спятила. Я не ломал… я туда и не спускался, только утром, один раз, когда ты за мной увязалась. Зачем мне трогать яхту? – Они полежали неподвижно, в напряжении. Внезапно он спросил: – Ты ей сказала, что это я?

– Ой, не дури. Я на тебя ябедничать не буду.

– Еще не хватало. Я ничего и не делал.

– Ладно, ладно, я не скажу, раз у тебя кишка тонка сознаться. Трус ты, Джош, – бесстрастно сообщила она.

– Слушай, я же сказал: хочешь остаться здесь – лежи тихо. Ну и закрой рот. Или выметайся.

– Но это же ты сломал яхту? По-честному?

– Я же говорю: нет. А теперь закрой рот или выметайся.

Они полежали молча. Спустя время она осторожно шевельнулась, очень постепенно перевернулась на живот. Еще полежала, потом подняла голову. Он вроде бы уснул, и она опустила голову, расслабила мускулы, разложила руки-ноги, чтоб касались простыни там, где ткань еще прохладная.

– Хорошо, что мы завтра едем, – пробормотала она как будто себе самой. – Люблю поезда. И опять будут горы. Обожаю горы, они такие синие и… синие… Послезавтра увидим горы. А в горах деревушки, где не пахнет так, будто люди только и делают, что едят… и горы.

– Отсюда и до Чикаго никаких гор нет, – огрызнулся ее брат. – Умолкни.

– Еще как есть. – Она приподнялась на локте. – Какие-то есть. Я по дороге сюда видела.

– Это в Вирджинии и Теннесси. Мы не едем в Чикаго через Вирджинию, тупица.

– Но через Теннесси-то едем.

– Через другой район. Умолкни, я сказал. Все, вставай и иди к себе.

– Ну нет. Ну пожалуйста, ну еще чуть-чуть. Я буду тихо. Ну Гусь, не вредничай.

– Выметайся, – неумолимо повторил он.

– Я буду тихо, я ни слова не скаж…

– Нет. Все, вон отсюда. Иди. Уходи, Гусь, я же сказал.

Она придвинулась ближе:

– Пожалуйста, Джош. А потом я уйду.

– Ну… Только поскорее.

Он отвернул лицо, а она наклонилась и зубами чуточку прикусила его ухо, бессмысленно, по-матерински туда заворковала.

– Все, хватит, – вскоре сказал он, снова поворачивая голову и мокрое ухо. – Теперь выметайся.

Она послушно встала и ушла к себе. Там было как будто жарче, и она выбралась из постели, сняла пижаму, и снова легла, и полежала на спине, руками обхватив темную серьезную голову и глядя во мрак; а потом стало не так жарко, и она как будто стояла где-то высоко-высоко, глядя вдаль, туда, где блекли спящие синие горы, уходили все дальше и дальше в пурпурную дымку, а на них под углом величаво лилась музыка солнца. Послезавтра она их увидит. Горы…