Пит был малыш; слишком мал, поэтому не сознавал, конечно, однако электрическая вывеска с их фамилией стала переломным моментом – возрождением семейного благоденствия, словно феникса, из мышастого пепла респектабельности и ресторанчика, который обслуживал итальянских работяг, к полной и окончательной американизации семейства, поскольку благоденствие это, как обычно происходит с его американской версией, строилось на небрежении некой помехой законодательного толка.

До тысяча девятьсот девятнадцатого было так[61]: входишь в неопрятный зальчик, где пустил корни густой, тяжелый аромат итальянской стряпни, и сидишь в окружении итальянских лиц и откровенного итальянского чавканья, за прихотливо заляпанной клеенкой, насквозь пропитанной пищей и в веселенькую красно-белую клетку, и на эту клеенку быстренько ставили новую пищу. Возможно, старуха Джинотта выбегала с толстенной тарелкой супа, в котором купался ее большой палец, и с отрывистым словцом для тебя лично, ну или присылала Джо, голоплечего, умелого и немногословного, а синьор Джинотта собственной персоной, в замызганном фартуке, стоял и беседовал с целым столом своих закадычных друзей. Возможно, если засидишься над бананом или перезрелым захватанным виноградом, увидишь и Пита в драных вельветовых штанишках и выцветшей чистой рубахе, с копной кудрей и диковинными золотистыми глазами, двенадцатилетнего и прекрасного, какими бывают только итальянские мальчишки.

Не то теперь. Там, где прежде был неопрятный, заставленный пищей зальчик с деревянными и не слишком чисто выметенными полами, нынче плиткой крытая пустота, освобожденная и до блеска натертая для танцев и с одной стороны огороженная зеркалами, а с другой – чередой кабинок, и в каждой кабинке столик и два стула, и каждая освещена ненавязчивой настольной лампой этого потаенного и недвусмысленного розового оттенка, и каждая занавешена тяжелым бордовым репсом. А где прежде давали пищу, вкусную, итальянскую и дешевую, теперь приходится выкладывать столько, что и есть-то необязательно: тарелки со спагетти и запеченными птичьими тушками, которые приносит не Джо, голоплечий и умелый, хоть и немногословный, а официанты в смокингах, с отутюженными лицами древнее греха, – тарелки, что служат реквизитом в старейшей и скучнейшей комедии на свете, – подаются, а затем убираются прозорливо вездесущими официантами и возвращаются в кухню практически нетронутыми. И запахов стряпни из кухни теперь не доносится вовсе.

Это все придумал Джо. Джо, двадцати пяти лет от роду и самый из них американский, уловил зловещие предзнаменования, поспорил, выиграл и доказал, что был прав. Синьор Джинотта благоденствия не перенес. Начать с того, что он боялся новых полов. Чересчур скользкие, в его годы и с его тушей опасные; а когда он выглядывал из своей кухни – кухни, куда он больше не смел являться в замызганном фартуке, – в зал, где некогда толпились его друзья, где прежде царило шумное веселье, и все ели, и пахло пищей…

Теперь не то. Он даже официантов не знал по именам, а пища, которую они таскали туда-сюда, не заслуживала такого названия; а шумел в зале только захлебывающийся кромешный ад саксофонов и барабанов, и в них ошалелой птичкой метался истошный, металлический женский смех, беспрестанный и безрадостный; а пахло смесью табака, алкоголя и блуда. А из кухни пищей уже не пахло совсем, и даже печь синьора Джинотты убрали, заменив на керосиновую плиту.

Поэтому он умер, уже довольно-таки в летах и с таким балансом на счету в банке, что обзавидовались бы итальянские князья. Тогда же с синьорой Джиноттой приключился грипп. Он ударил по ушам, и со временем она стала глуха как тетерев; и поскольку ее старые друзья питались теперь не здесь, а местные посетители приходили очень поздно, в основном когда она уже ложилась в постель, а ее старик умер, а ее сыновья стали записными американцами, деловитыми, богатыми и немногословными, а незнакомых официантов она побаивалась, разговаривать старуха отвыкла напрочь. Она стряпала для сыновей на новой плите, которой тоже боялась, но они так часто отсутствовали, что не угадаешь, когда они захотят сесть за стол; и глаза у нее были уже не те, шить стало тяжко, поэтому в основном она потихоньку бродила наверху по квартире или сидела на кухне в уголочке, где никому не мешала, и готовила какие-нибудь овощи – то, что не требовало ни остроты зрения, ни внимания.

В зал она не заходила, хотя из своего уголочка на кухне временами видела бескостные выкрутасы саксофониста и взлетающие локти барабанщика, а много лет назад даже слышала, какой они производят шум. Но это было очень давно, она уже все позабыла и просто смирилась с их кунштюками, как с любыми переменами, и при виде их никакие звуки ей на ум не приходили. Джо нынче обзавелся несколькими автомобилями, большими и заметными; раньше он пытался уговорить ее покататься. Но она всегда упрямо отказывалась, хотя в округе только и разговоров было о том, как мальчики Джинотта заботятся о старухе-матери.

Однако Джо – дошлое немногословное лицо, редеющие волосы, сорочка плотного полосатого шелка, тесно обтягивающая тугой эмбрион его пуза, – Джо, который стоял с метрдотелем у стойки, прервал сейчас свое занятие и с похвальной гордостью оглядел зал и все его новомодное убранство. Взгляд его с тихой собственнической радостью проследил сужающийся зеркальный тоннель и переметнулся на деликатно занавешенный вход под той самой электрической вывеской, под этой величайшей хвалебной песнью американизации, что мигала золотыми буквами его имени и в дождь, и в туман, и пред лицом далеких и безумных звезд; а затем на брата, который, с вызовом заломив свою пострадавшую шляпу, как раз ступил под эту вывеску.

С пачкой банкнот в одной руке, с замершим над ней послюнявленным пальцем Джо смотрел, как Пит пересекает отзеркаленный зал.

– Где тебя носило?

– За городом, – лаконично ответствовал Пит. – Есть пожрать?

– Пожрать ему, – вознегодовал его брат. – Мне пришлось человеку за два дня заплатить только потому, что ты где-то куролесил. А теперь заявляешься и желаешь пожрать. На. – Он отложил пачку денег, достал из ящика бумажные квитки и быстро их пролистал; метрдотель невозмутимо и методично продолжал пересчитывать деньги. – Я ей обещал к полудню. Займись делом, отвези – вот адрес, – и чтобы без глупостей, понял? Пожрать ему.

Но Пит прошел мимо, даже не замедлив поступи. Брат устремился следом.

– А ну-ка ноги в руки, понял меня? – Джо повысил голос. – Ты что думаешь – можно выйти отсюда и мотаться невесть где сколько душе угодно? А спустя неделю заявиться? Ты тут вообще кто – хозяин?

Старуха ждала в кухне. Она уже почти не говорила – только издавала звуки, влажно чмокала, удовлетворенно или заполошно; и сейчас, увидев лицо старшего сына, она зачмокала, переводя взгляд с одного на другого, но не пытаясь к ним прикоснуться. Пит вошел в кухню, его брат остановился в дверях, а старуха прошаркала к плите, принесла тарелку разогретых спагетти с рыбой и поставила перед Питом на цинковый стол. Джо стоял в дверях и сверлил Пита взглядом.

– Я что сказал? А ну подымайся. Давай-давай, поешь, когда вернешься.

Но старуха суетилась, разделяя их упрямым барьером своей глухоты, и опять ее заполошное чмоканье стало громче, а потом утихло до бессмысленного воркования, и она все загораживала Пита от брата, подталкивала Питу тарелку, совала ему в руки вилку с ножом.

– Осторожней, – в конце концов сказал Пит, отпихивая ее руки.

Джо сверлил его взглядом с порога, но ей, как водится, уступил.

– Жуй быстрее, – буркнул он и отвернулся.

Когда он ушел, старуха снова подсела к своей миске с овощами.

Пит жадно ел. К нему вернулись звуки: метла и неразличимые слова, а потом открылась и закрылась дверь на улицу, и под быстрый стук каблуков раздался женский голос. Голос обратился к Джо за стойкой, но ломкое стаккато приближалось безостановочно, и едва Пит поднял голову, в кухню вошла девушка в дешевых туфлях и невероятной длины бледных чулках, резко перерезанных сверху коротеньким темным платьем. Ее накрашенное пылкое лицо, ее вульгарная визгливость под ярким колокольчиком шляпы были гибки и равновесны, как молодое деревце.

– Ты где был? – спросила она.

– С женщинами гулял. – Он вновь принялся за еду.

– Больше одной? – быстро спросила она, не сводя с него взгляда.

– Ну. Пять-шесть. Потому и задержался.

– А, – сказала она. – Ты у нас лихой повеса. – Он продолжал есть, и она шагнула ближе. – Чего грустный такой? Конфетку отняли? – Она сняла с него шляпу. – Ты глянь, что с ней.

Она посмотрела на шляпу, отложила ее на стол, запустила руку в густые Питовы кудри и запрокинула ему лицо, эти его диковинные золотистые глаза.

– Рот вытри, – сказала она. Но все равно поцеловала его и снова подняла голову. – Вот теперь точно надо вытереть, – рассудила она. И разжала пальцы. – Короче, мне пора.

И она пошла было к двери, но задержалась перед старухой и наорала на нее по-итальянски. Та посмотрела, покивала и опять склонилась над своей фасолью.

Пит доел. Визгливый голос еще доносился из-за стенки, и он закурил и вышел вон. Старуха на него и не глядела, но, едва он удалился, встала, забрала его тарелку, вымыла и поставила на место, а потом снова взялась за свою миску.

– Ну, готов? – Брат за стойкой поднял взгляд. – Адрес вот. Давай-ка поживее; я ей сказал, что к полудню будет.

По большей части Джо вел бизнес вне ресторана. У него была репутация человека надежного, и он этим гордился.

– Возьми «студебекер», – прибавил он.

– Колымагу эту? – Возмущенный Пит замедлил шаг. – Я твой «крайслер» возьму.

– Да черта с два, – возразил его брат, вновь закипая. – Давай, шевелись; и возьми «студебекер», я же сказал, – воинственно прибавил он. – А не нравится – купи себе машину сам.

– Ай, да закрой ты рот.

Пит зашагал к выходу. В одной кабинке между отчасти раздвинутыми занавесями он увидел ее – она перед зеркалом поправляла помаду. Рядом с ней стоял официант без пиджака и со шваброй. Она мельком махнула Питу в зеркале. Он снова заломил шляпу, не отвечая.

Колымага, конечно, в сравнении с бежево-никелевым блеском нового «крайслера», но на ходу и прекрасно довезла бы ящиков шесть или семь: четыре ящика, которые погружены сейчас, – семечки. Вместе с потоком машин он доехал до Канал-стрит, пересек ее и встал в ожидании поворота на Сент-Чарльз. Автомобили чуть-чуть проползли, остановились, снова поползли, едва прозвучал звонок. Полицейский у обочины опять затормозил движение, и Пит сидел, глядя, как вокруг роятся резвые мальчишки-газетчики, и прохожие, и покупатели, и гуляющие, и маленькие девочки, похожие на жеребят, с однообразными белыми ногами. Прозвенел звонок, но полицейский по-прежнему всех тормозил. Пит высунулся, взревывая двигателем на холостом ходу.

– Давай-давай, синепузый! – крикнул он. – Поехали.

В конце концов полицейский опустил перчатку, и Пит ловко свернул на Сент-Чарльз, и вскоре улица стала шире, превратилась в проспект, огороженный забором пальм, и, вжимаясь в спинку сиденья и браво заломив пострадавшую соломенную шляпу на темноволосой беспутной голове, Пит пошел на обгон, огибая копуш.