Озерная вода сотворила что-то странное с зеленым платьицем Дженни. Оно усохло и измаралось, тут провисло, там вытянулось. К примеру, подол сзади: теперь между изящным и миниатюрным пузырем подола и верхним краем неопрятных чулок виднелась розовая плоть.

Но Дженни об этом неизъяснимо не подозревала, на Канал-стрит поджидая свой трамвай, глядя, как пострадавшая Питова шляпа набекрень уплывает в толпе, и сжимая в чумазой ладошке десятицентовик, который Пит выдал ей на проезд. Вскоре трамвай появился, и она вошла, и разменяла монетку у кондуктора, и семь центов сунула в автомат, а тем временем мужчины – небритые мужчины, и мужчины без пиджаков, и старые мужчины, и щеголеватые молодые мужчины, и мужчины, пахнущие туалетной водой, лавровишневой водой и по́том, а также мужчины, пахнущие просто потом, взирали на нее влажно и забито, как собаки. Затем она зашагала по проходу, изобильная, безмятежная и не без охоты, и тут трамвай дернулся и она отчасти присела на толстяка в дерби и с газетой, и тот взглянул на нее снизу вверх, а потом притиснулся к окну в этом дерби на макушке и вновь погрузился в свою газету.

Трамвай гудел и дергался и подпрыгивал и тормозил и подпрыгивал и гудел и дергался промеж пригнувшихся стен; и старого кованого чугуна, прелестного, как неопрятные кружева; и вопящих детей, двоюродных отпрысков южной Европы, шальных, и кротких, как звери, и от грязи веселых; и застарелых, густых запахов пищи, до того густых, что напитывают плоть через легкие; и женщин, которые орали друг на друга из соседних дверей, кутаясь в яркие грязные шали. Три цента согрелись и повлажнели в руке, так что Дженни переложила их в другую руку и вытерла ладонь о бедро.

Вскоре под прямым углом показалась улица пошире – усталый зеленый простор листвы позднего августа и цивилизация в виде бензоколонки; тут Дженни сошла и зашагала меж домов, которые некогда и давным-давно обладали индивидуальностью, выказывали скромность, но теперь стали как-то смутно и неопрятно одинаковыми; наконец добралась до чугунных ворот, миновала их и пошла дальше, по мелкой и узкой бетонной тропинке, с обеих сторон обрамленной клумбами, в которых почему-то не желали нормально расти цветы, и еще дальше, через веранду и в дом.

Ее отец служил в полиции в ночную смену и сейчас сидел в носках, спустив подтяжки, за ужином: макрель (на дворе пятница), жареная картошка, кофе и дневной выпуск газеты. Тылом ладони он двумя взмахами отер усы.

– Ты где была?

Перешагивая порог, Дженни сняла шляпку. Уронила ее на пол и подошла с фланга.

– На лодке каталась, – ответила она.

Отец подтянул ноги под стул, собравшись встать, и его лицо медленно затопили облегчение и гнев.

– И ты считаешь, что можно уехать, ни слова никому не сказав, а потом заявиться в этот дом…

Но Дженни перехватила его, втиснулась на уже разгибающиеся колени, и хотя он попытался отбиться, поцеловала его сквозь макрельные усы, и так держала, лишив дара речи, пока сама рылась в мутно-розоватой области, служившей ей разумом. Потом вспомнила.

– Выбирай шкоты, – сказала она. – Тебя шкивает.