Палуба опустела. Фэрчайлд и майор Эйерс приостановились и в обиженном изумлении огляделись. Виктрола накрыта крышкой и беззвучна, самодовольно непроницаема. Они наскоро посовещались и отправились ловить отставших дезертиров. Ни один дезертир не отстал.

– Поставьте пластинку, – в конце концов предложил Фэрчайлд. – Может, это их приманит. Они, наверное, решили, что мы ушли спать.

Семит снова завел виктролу, а майор Эйерс с Фэрчайлдом еще раз тщетно прочесали палубу. Взошла луна – ее давешний костистый диск вдавили пальцем в небо, как монетку, что слишком долго ходила по рукам.

* * *

Миссис Морье вытащила капитана из постели, и вдвоем они отправились в каюту Фэрчайлда.

– Отыщите все, – распорядилась миссис Морье, – все до единой.

Капитан все отыскал.

– Так. Теперь откройте окошко.

Когда они закончили, она снабдила капитана дальнейшими инструкциями, вернулась к себе и снова села на край койки. Лунный свет горизонтально пронзал иллюминатор, прямой как копье, как мраморный карандаш, что разлетался на куски и наполнял каюту мелкой, серебристой, будто мраморной пылью.

– Наконец-то случилось, – прошептала она, остро чувствуя свое тело, грузное и размякшее от прожитых лет.

Я должна быть счастлива, я должна быть счастлива, твердила она себе, но руки и ноги ее были холодны и как чужие, а внутри набухало что-то ужасное, что-то ужасное и ядовитое вырывалось на волю, как слишком долго запруженная вода, и в удобном длинном теле будто просыпалось то, что прежде спало, обитало там неведомо для нее.

Она сидела на краю койки, остро чувствуя свои как чужие похолодевшие руки-ноги, а что-то набухало в ней, раскрывалось прихотливым ядовитым цветком, прихотливыми, неспешными вьюнками лепестков, что росли и блекли, иссыхали и сменялись новыми лепестками, еще громаднее и неумолимее. Руки-ноги были чужие и холодные; вдобавок тряслись. Этот темный цветок хохота, этот тайный отвратительный цветок все рос и рос, пока весь мир, который в ней заключался, не закружился медленным, неумолимым водоворотом истерики, что поднималась в горле и трясла этот мир как будто мириадами крошечных ручек, а сверху сочилась пронзительная приторная нота, перебиваемая тяжелым топотом: там Фэрчайлд учил майора Эйерса чарльстону.

А вскоре и другой звук; и «Навсикая» задрожала и запульсировала, облекшись движением.

* * *

Мистер Талльяферро стоял на носу, и ветер дул ему в лицо, гулял в волосах. Взошла помятая луна и растопырила бескостную руку по-над неустанной водой, и холодные далекие звезды раскачивались в вышине, холодные, и далекие, и нелюбопытные: что им до изнуренного отчаяния в его лице, до приглушенного отчаяния в его сердце? Слишком много они повидали человеческой каторги, и нерешительности, и изумления, чтобы сейчас заинтересоваться тем фактом, что мистер Талльяферро умудрился заключить помолвку и ему вновь предстоит женитьба.

…Вскоре – звук; и «Навсикая» задрожала и запульсировала, облекшись движением.

* * *

Фэрчайлд внезапно остановился и поднял руку, призывая к тишине.

– Это что такое? – спросил он.

– Где что такое? – откликнулся майор Эйерс, тоже застыв и глядя на него.

– По-моему, что-то упало в воду.

Фэрчайлд отошел к леерам и перегнулся через поручень. Майор Эйерс тоже приблизился, и они послушали вместе. Но темную неугомонную воду не тревожил ни один лишний звук, и тиха была ночь, со всех сторон подступавшая к помятому, стертому диску луны.

– Стюард выбрасывает грейпфруты, – в конце концов предположил майор Эйерс.

Оба отвернулись.

– Уж я надеюсь, – сказал Фэрчайлд. – Заводи, Джулиус.

А вскоре и другой звук; и «Навсикая» задрожала и запульсировала, облекшись движением.