– Слушай, – сказала племянница, когда они с Дженни взбирались по трапу, – помнишь, мы с тобой обменялись? Ты мне разрешила говорить свое, а я тебе свое?

– Кажется, – ответила Дженни. – Я помню, что мы обменивались.

– Ты мое уже говорила?

– Мне ни разу в голову не пришло, – созналась Дженни. – Никак не могу запомнить, что́ ты мне сказала. И вообще, у меня теперь новое есть.

– Да? А кто тебе сказал?

– Лупоглазый. Англичанин этот.

– Майор Эйерс?

– Ага. Мы вчера вечером разговаривали, и он все твердил, что нам надо с ним сегодня поехать в Мандевилл. Все твердил и твердил. А утром подошел такой, будто я по правде с ним собралась. По-моему, он спятил.

– А что он сказал?

Дженни повторила – мешанину пиджина и хиндустани, которую майор Эйерс подхватил, вероятно, где-нибудь на набережной в Сингапуре, а может, в неприглядном и неприличном притоне в Стрейтс[60], но в исполнении Дженни получилась какая-то каша.

– Что? – переспросила племянница.

Дженни повторила.

– По-моему, это какая-то каша, – сказала племянница. – Он точно так и сказал?

– Я так услышала, – ответила Дженни.

– Мужчины только и делают, что на тебя ругаются, – с любопытством заметила племянница. – Вечно тебя матерят. Что ты с ними делаешь такое?

– Я ничего с ними не делаю, – ответила Дженни. – Я с ними просто разговариваю.

– А они все равно… Слушай, свое, которое ты мне одолжила, ты забери.

– Ты на ком-нибудь попробовала? – заинтересовалась Дженни.

– На этом рыжем Гордоне.

– Который утоп? А он что?

– Он меня побил. – Племянница, припомнив, потерла себя загорелой рукой. – Избил меня до соплей, – сказала она.

– Мама родная, – сказала Дженни.