На вид и впрямь неуязвимо, но он все же привык чувствовать ее спиной на стуле, где с ней точно ничего не случится. Кроме того, сменить место сейчас, после стольких дней, – это как бы подстраховаться… Но чтобы эти два старых хрыча над ним подтрунивали… Он потоптался в дверях кают-компании.

Остальные расселись и давно уже принялись за ужин, но перед четырьмя пустыми стульями стояли эти вечные скучные грейпфруты, зловещие и скучные, как налоги. Пришли не все; он успеет сбегать в каюту и оставить ее там. Чтобы кто-нибудь из этих пьянчуг шутки ради выкинул ее в окошко?

Миссис Уайзмен, проходя с подносом, обронила:

– Дорогу, Пит, – и он пропустил ее, распластавшись по переборке, и тут племянница подняла голову и заметила его.

– Налетай, – сказала она, и он услышал, как сзади снова приближается топот.

Секунду он мялся, затем сунул шляпу в гнездо между двумя полками. Ладно, сегодня он рискнет. Он ведь даже сможет за ней приглядывать. Он сел за стол.

В кают-компанию ввалились подопечные Фэрчайлда – сердечная жовиальность, при виде грейпфрута мигом обернувшаяся ошеломленным испугом.

– О господи, – вполголоса сказал Фэрчайлд.

– Сядь, Досон, – рявкнула миссис Уайзмен. – Еще одной шуточки такого сорта этот вояж не вынесет.

– Вот и у меня та же мысль, – с готовностью согласился он. – Нас с Джулиусом и майором Эйерсом она посещает за столом каждый раз. Однако мы приходим – и что же мы видим?

– Мой первый слог – индейская принцесса, – глухо продекламировал Марк Фрост. – Но для шарад, пожалуй, еще рановато, нет?

Майор Эйерс сказал:

– Э? – переводя взгляд с Марка Фроста на Фэрчайлда. Затем высказался: – Это же вроде грейпфрут?

– Просто у нас их очень много, – объяснила миссис Морье. – Считается, что они не могут надоесть.

– Именно так, – веско промолвил Фэрчайлд. – Майор Эйерс угадал с первой попытки. Сам-то я сомневался. Но майора Эйерса не проведешь: как можно человека, который столько путешествовал, обмануть каким-то грейпфрутом? Вы, майор, должно быть, в Китае и Индии немало их подстрелили?

– Досон, сядь, – повторила миссис Уайзмен. – Джулиус, усади его, а если они хотят стоять столбом и чесать языками, пусть выметаются на камбуз.

Фэрчайлд поспешно сел.

– Ничего-ничего, – сказал он. – Если дамы терпят, мы потерпим тем более. Человеческое тело стерпит что угодно, – прибавил он, лупая глазами. – Оно может напиться, а потом не спать и танцевать до утра, а также ящик за ящиком поглощать гре…

Миссис Уайзмен наклонилась ему через плечо и подхватила грейпфрут.

– Ну здрасте! – вскричал Фэрчайлд.

– Они не хотят, – сообщила она мисс Джеймисон через стол. – И у него забери.

Так что у майора Эйерса грейпфрут тоже похитили, и миссис Уайзмен злобно грохнула тарелками о поднос. Протискиваясь позади миссис Морье, она бедром задела складной сервировочный столик, сказала:

– Черт бы тебя! – высвободила пружину и оттолкнула столик к переборке.

Питова шляпа соскользнула на пол, и миссис Уайзмен пинком отправила ее в угол.

– Да, сэр, – повторил Фэрчайлд, – человеческое тело много чего стерпит. Но если мне придется съесть еще хоть один грейпфрут… Кстати, Джулиус, я сегодня осмотрел свою спину, и, представляешь, кожа сохнет, стала вся какая-то шершавая и вдобавок желтоватая. Если так и будет продолжаться, я посмею раздеваться на публике не больше, чем Эл Джек…

Марк Фрост подал резкий сигнал тревоги.

– Берегитесь, люди! – вскричал он, вставая. – Я удаляюсь.

– …сон посмел бы на публике разуваться, – невозмутимо договорил Фэрчайлд.

Миссис Уайзмен вернулась и встала подбоченившись, с омерзением созерцая кудлатую голову Фэрчайлда. Миссис Морье взирала на него беспомощно.

– Все доели, – сказала миссис Уайзмен. – Пошли на палубу.

– Нет, – запротестовала миссис Морье. И твердо промолвила: – Мистер Фэрчайлд.

– Ну же, – подначила его племянница. – Что Эл Джексон?

– Пэт, закрой рот, – распорядилась миссис Уайзмен. – Так, все встали и вышли. А эти пускай сидят здесь и порют чушь. Давайте их тут запрем – как вам такая мысль?

Миссис Морье не сбавила напора. Поднялась.

– Мистер Фэрчайлд, я попросту не потерплю… если вы продолжите так себя вести, я уйду. Неужели вы не понимаете, как нелегко… как трудно… как трудно… – под умоляющей беспомощностью ее глаз слегка затряслись ее всевозможные подбородки, – как трудно…

Миссис Уайзмен тронула ее за локоть:

– Пойдемте, сейчас с ними спорить без толку. Пойдемте, моя дорогая.

Она отодвинула стул миссис Морье, а та сделала шаг и застыла как вкопанная, цепляясь за ее руку.

– Я на что-то наступила, – сообщила она, подслеповато глядя себе под ноги.

С безумным бессловесным криком Пит вскочил.

* * *

– Старый Джексон, – продолжал Фэрчайлд, – утверждает, будто он прямой потомок Старого Гикори. Достойный, значит, старинный южный род, и гордость у него достойная старинного южного рода. У Эла и самого с гордостью порядок – потому он и не разувается на людях. Отчего так, я вам потом скажу… В общем, старый Джексон был какой-то, что ли, счетовод, жалованье скудное, большую семью кормить надо, и он хотел поправить свои дела, труда приложив поменьше, что вполне естественно для отпрыска достойного старинного южного рода, и пришла ему в голову мысль на участке своих луизианских болот разводить овец. Он заметил, насколько гуще в болотах растительность на деревьях, и рассудил, что у овец, которых там вырастят, шерсть тоже будет густая. В общем, бросил он свое счетоводство и несколько сот акров болот вдоль реки Чефанкте заселил овцами, купленными на деньги, которые оставил дядя жены, принадлежавший к старинному аристократическому семейству самогонщиков из Теннесси… Однако овцы у старого Джексона сразу взялись тонуть, поэтому из деревянных бочоночков, тоже наследства этого теннессийского дяди, он смастерил овцам спасательные жилеты, и овца, когда забредала на глубину, всплывала и бултыхалась, пока ее течением не прибивало обратно к берегу. Вроде все наладилось, но овцы все равно пропадали – овцематки пропадали и ягнята. Потом он выяснил, что их едят…

– Ну да, – пробормотал майор Эйерс. – Старый Гикори.

– …аллигаторы. Тогда он из деревяшек смастерил бараньи рога и стал надевать их на всех овцематок и на всех ягнят, как родятся. И от этого количество жертв аллигаторов настолько сократилось, что и говорить не о чем. Видимо, у баранов мясо так воняет, что воротят нос даже аллигаторы… Прошло время, спасательные жилеты поизносились, но овцы уже неплохо научились плавать, и старый Джексон рассудил, что жилеты им больше ни к чему. Мало того, овцы полюбили воду: первый ягнячий приплод вылезал из воды только на кормежку, а когда настало время стрижки, сгонять овец старому Джексону с его ребятами пришлось на лодках… К следующей стрижке эти овцы уже не вылезали из воды, даже чтобы покормиться. Джексон с ребятами раскидывали для них по байю плавучие корыта с кормом. Новый приплод даже нырять умел. На суше их и не встречали – видели разве что, как они плавают по речкам да болотам, только головы торчат… Наконец опять настало время стрижки. Старый Джексон попытался поймать хоть одну овцу, но они все теперь плавали быстрее, чем он и его ребята гребли, а молодняк попросту нырнул и разбежался. Пришлось ему в конце концов одолжить моторку. И когда они наконец какую-то овцу загнали, поймали и вытащили из воды, оказалось, что шерсть у нее только на спине. А остальное тело все в чешуе, как у рыбы. Потом они на крокодилий крючок заловили весеннего ягненка, и выяснилось, что хвост у него стал шире и сплющился, как у бобра, а ног вообще нету. Они в нем поначалу и ягненка-то не признали.

– Однако, – пробормотал майор Эйерс.

– Да, сэр, атрофировались напрочь. Прошло время, и следующего приплода они даже не увидели. Корм, который они пускали плавать в корытах, подъедали птицы, а когда настал день стрижки, они даже на моторке не смогли отловить ни единой овцы. Три недели ни одной в глаза не видели. Однако знали, что овцы по-прежнему где-то в чаще на болотах, потому что иногда по ночам слышали, как они там блеют. Изредка ловили овцу-другую переметом, на акульи крючки насаживая кукурузные початки. Но улов выходил невелик… В общем, чем больше старый Джексон размышлял о целом своем болоте овец, тем больше злился. Расхаживал по дому, громко топая, и клялся, что переловит всех, даже если придется купить моторку, которая носится на пятидесяти милях в час, и вдобавок водолазные костюмы для себя и ребят. А одного его парнишку звали Клодом – Элу он приходился, мы понимаем, братом. И был этот Клод шальной – гроза всех женщин, да еще игрок, да еще пьянчуга – эдакий хмурый красавец, и сам черт ему не брат. В конце концов Клод уговорился с папашей, что ему, Клоду, достанется половина всякой овцы, которую удастся отловить, и он мигом взялся за дело. Лодки да переметы ему были без надобности: он просто скидывал одежду, заходил в воду и с ними боролся.

– Боролся? – переспросил майор Эйерс.

– А то – загонял овцу, оттеснял к берегу и выволакивал из воды голыми руками. Типический Клод. И так они выяснили, что у ягнят того года шерсти нет вообще, а мясо их – лучшая рыба в Луизиане; вкусное очень мясо, потому как их, понимаете, подкармливали кукурузой. Вот тогда-то старый Джексон бросил овечий бизнес и на своем ранчо всерьез взялся за рыбоводство. И он знал, что удача ему улыбается, пока Клод отлавливает овец, так что быстренько договорился с новоорлеанскими рынками, и семья начала богатеть.

– Батюшки светы, – выдавил майор Эйерс, чей мозг уже занялся огнем.

– Клоду эта работенка пришлась по вкусу. Жизнь, полная приключений, для него в самый раз, так что остальное он забросил и все свое время посвящал овцам. Он бросил пить, и играть, и гулять ночь напролет, и пороки в округе явно пошли на спад, а девицы тосковали по нему на местных танцульках и тщетно сидели на крылечках воскресными вечерами… Вскоре Клод уже плавал быстрее взрослой овцы, а поскольку целыми днями нырял за ягнятами, выучился все дольше оставаться под водой. Иногда мог не выныривать аж по полчаса, а то и больше. И вскоре дошло до того, что он из воды вообще не вылезал, разве что поесть да поспать; и тогда они заметили, что кожа у него стала странная и ходит он как-то чудно́, как будто коленки не гнутся. Прошло еще немножко времени, и он вообще перестал выходить на берег, даже поесть, так что они приносили ему ужин и оставляли у воды, а он потом приплывал и ел. Порой они не виделись с Клодом днями напролет. Но Клод по-прежнему ловил овец, загонял их в овчарню, которую старый Джексон построил в байю на мелководье и огородил крепким проволочным забором, и Клодова половина доходов в банке все росла и росла. Временами к берегу прибивало недоеденные шматы овец, и старый Джексон думал, что это за них опять взялись аллигаторы. Однако надеть на овец рога он уже не мог, потому что никто, кроме Клода, не умел их поймать, а Клода они не видали уже давненько… Недели две прошло с тех пор, как Клода видели в последний раз, и тут в один прекрасный день в овчарне случился большой переполох. Старый Джексон и пара его ребят прибежали и увидели, что овцы выпрыгивают из воды как подорванные, обратно на сушу выбраться хотят, а потом из гущи овец выскочил большой аллигатор, и вот тогда старый Джексон понял, что́ их так напугало… Позади аллигатора он увидел Клода. Глаза у Клода как-то сдвинулись к виску, рот стал широченный, а зубы удлинились. Тут-то старый Джексон и понял, что́ так напугало аллигатора. Но больше они Клода не видали… Однако вскоре после этого на пляжах вдоль побережья Залива заговорили об акуле. Одинокая, похоже, акула, приставала к купальщицам, особенно к блондинкам; и тогда они поняли, что это Клод Джексон. К блондинкам он всегда был неравнодушен.

Фэрчайлд замолчал. Племянница взвизгнула, вскочила, кинулась к нему и принялась хлопать его по спине. Круглые неизъяснимые глаза Дженни сверлили его, начисто лишенные всякой мысли. Семит обмяк на стуле, – возможно, он все проспал.

Майор Эйерс смотрел на Фэрчайлда очень долго. В конце концов сказал:

– Но почему этот, у которого аллигаторы, носит конгрессменские ботинки?

Фэрчайлд поразмыслил. А затем театрально возвестил:

– У него перепончатые ноги.

– Ну да, – согласился майор Эйерс. Тоже поразмыслил. – Но этот, который разбогател…

Племянница опять взвизгнула. Она подсела к Фэрчайлду и уставилась на него в восхищении.

– Еще, еще, – сказала она. – Про того, который деньги украл; вы знаете про кого.

Фэрчайлд посмотрел на нее добродушно. Во всеобщее молчание вплелась пронзительная приторная нота.

– А вот и виктрола, – сказал Фэрчайлд. – Пошли на палубу, потанцуем.

– Про того, который деньги украл, – не отступила она. – Ну пожалуйста. – И она положила руку ему на плечо.

– Как-нибудь в другой раз, – пообещал он и встал. – А сейчас пошли потанцуем. – Семит так и сидел, обмякнув на стуле, и Фэрчайлд его встряхнул: – Джулиус, просыпайся. Я больше не опасен.

Семит открыл глаза, а майор Эйерс сказал:

– И много они заработали на рыбном ранчо?

– Меньше, чем могли бы на патентованном и приятном на вкус слабительном. Американцы, понимаете, рыбу не едят. Пошли на палубу, устроим танцы, которыми они нам каждый вечер проедали всю плешь.