– Тебе, наверное, надоело из-за нее переживать, – предположил Фэрчайлд, когда они спускались к обеду. (Дуло с берега, и кают-компанию забаррикадировали сетками. Кроме того, она располагалась прямо возле камбуза.) – Может, оставишь в каюте? Мне кажется, майор Эйерс вполне достоин доверия.

– Да ничего, – ответил Пит. – Я привык. Скучать по ней буду, понимаете?

– Понимаю, – согласился Фэрчайлд. – Новая, да?

– Давненько уже у меня. – Пит ее снял, и Фэрчайлд отметил роскошную веселенькую ленту и густое соломенное плетение.

– Я-то сам люблю панаму, – пробормотал он. – Мягкую. А эта небось стоила долларов пять-шесть?

– Ага, – подтвердил Пит, – но я за ней слежу.

– Красивая шляпа, – сказал семит. – Жесткие соломенные шляпы идут не всем. А вот Питу с его овалом лица в самый раз, согласись?

– Точно, – поддержал его Фэрчайлд. – У Пита хмурое, беспутное лицо, жесткая шляпа к нему в самый раз. Человеку с веселой физиономией она противопоказана. Впрочем, только хмурый человек на нее и отважится.

Пит вошел в кают-компанию первым. Намерения-то у мужика добрые. Забавный старикан. Полегче. Полегче. Выкрашен, выброшен, на вшивость проверен. Фэрчайлд с эдакой деликатной настойчивостью заговорил снова:

– Вот глянь, можно оставить здесь, пока обедаешь. Ты, наверное, этой штуки не заметил. Можно ее сунуть вниз, видишь? Будет целехонька, а потом заберешь. Смотри, Джулиус, эта штука прямо создана для соломенных шляп, скажи?

«Эта штука» была складным сервировочным столиком из двух полок, слегка углубившимся в выемку на переборке, – он складывался на пружине, и все, что стояло снизу, оставалось в целости и сохранности, пока кто-нибудь не опустит полки.

– Да мне не мешает, – сказал Пит.

– Ладно, – ответил Фэрчайлд. – Но можно и оставить – самое подходящее место для шляпы. Гораздо лучше, чем в театрах. Прямо жалко, что у меня нет шляпы, – скажи, Джулиус?

– Я лучше подержу, – повторил Пит.

– А то, – с готовностью согласился Фэрчайлд, – но ты попробуй.

Пит попробовал, и его спутники с интересом полюбовались результатом.

– Прямо самое место, да? Может, оставишь ее тут на пробу?

– Пожалуй, нет. Пожалуй, я ее лучше подержу, – решил Пит.

Он забрал шляпу, сел за стол и, как обычно, сунул ее под спинку стула позади себя.

Миссис Морье нараспев твердила:

– Садитесь, люди, – покаянно и безнадежно. – Вы уж простите. Я надеялась, мы пообедаем на палубе, но с берега дует…

– Они нас нашли, поняли, что мы съедобные, и уже не важно, откуда дует, – сказала миссис Уайзмен, деловито орудуя подносом.

– И стюард ушел, и все так неудачно. – Ворочая несчастными глазами, хозяйка перешла к антистрофе. – И мистер Гордон…

– Да все с ним нормально, – сказал Фэрчайлд, очень желая помочь, и сел. – Объявится, все будет хорошо.

– Не дурите, теть Пэт, – прибавила племянница. – Ну зачем ему топиться?

– Я такая невезучая, – простонала миссис Морье. – Вечно со мной… со мной вечно что-нибудь случается, – пояснила она, не в силах отмахнуться от видения бледной неумолимой воды, и промокших штанов, и рыжей бороды, что страшным подобием жизни запуталась в косых зеленых водорослях морей.

– Ай, да ерунда, – возразила племянница. – Он же урод и надутый индюк… У него слишком много веских причин утопиться. Только те, у кого нет никаких поводов, и тонут, и попадают под таксомотор, и чего только не.

– Но никогда не знаешь, что натворит человек, – не отступила миссис Морье, сугубо от распада удобного миропорядка уйдя на философскую глубину. – Человек способен натворить что угодно.

– Ну, если он утонул, значит так и хотел, – хладнокровно ответствовала племянница. – Но пусть не рассчитывает, что мы будем торчать здесь и ждать, пока он явится. Я никогда не слыхала, чтобы человек взял и испарился, не оставив никакой записки. А ты, Дженни?

Дженни сидела в тихом предчувствии ужаса.

– Так он утоп? – спросила она. – Я как-то раз в Мандевилле видела…

Ее небесные глаза налились бескорыстным чувством, какой-то миг ясным и чистым. Миссис Уайзмен посмотрела на нее, взглядом веля успокоиться. И сказала:

– Да забудьте вы про Гордона хоть на минуту. Если он утонул (во что я не верю), значит утонул; если нет – объявится, Досон верно говорит.

– Так и я о том же, – мигом поддержала ее племянница. – Только пусть объявляется поскорее, если хочет вернуться в город. Нам надо домой.

– Да? – с густой изумленной иронией переспросила ее тетка. – И как, позволь поинтересоваться, вы туда попадете?

– Может, ее брат выпилит нам лодочку, – предположил Марк Фрост.

– Тоже мысль, – согласился Фэрчайлд. – Джош, у тебя не найдется инструмента, чтоб сдвинуть яхту?

Племянник воззрился на него сурово.

– А вы ее обстрогайте, – сказал он. – Могу одолжить ножик, если потом сразу вернете. – И опять принялся за еду.

– Нет, ну нам нужно обратно, – повторила его сестра. – Вы оставайтесь, если хотите, а нам с Джошем надо в Новый Орлеан.

– Через Мандевилл? – спросил Марк Фрост.

– Но вот-вот придет буксир, – упрямо сказала миссис Морье, вновь погрузившись в свое безнадежное удивление.

Племянница одарила Марка Фроста серьезным, задумчивым взглядом:

– Вы же умный, да?

– А куда мне деваться? – невозмутимо ответствовал тот. – Иначе мне…

– …пришлось бы работать? Только умный человек сядет на шею тете Пэт.

– Патриция! – вскричала ее тетка.

– Короче, нам нужно обратно. Пора готовиться – мы в сентябре едем в Нью-Хейвен.

Ее брат опять вынырнул из своих грез.

– Мы? – с нажимом переспросил он.

– Я тоже поеду, – быстро ответила она. – Хэнк сказал, что можно.

– Послушай, – сказал ее брат, – ты так всю жизнь и будешь таскаться за мной по пятам?

– Я еду в Йель, – упрямо повторила она. – Хэнк сказал, что мне можно.

– Хэнк? – переспросил Фэрчайлд, с интересом за ней наблюдая.

– Она так зовет отца, – пояснила ее тетка. – Патриция…

– И ничего тебе нельзя! – заорал ее брат. – Мне только и не хватало таскать тебя за собой до конца жизни. Шагу из-за тебя не ступить. Тебе долги бы с людей взыскивать.

– Мне плевать, я все равно поеду, – упрямо повторила она.

Ее тетка вотще пролепетала:

– Теодор!

– Я из-за нее вообще ничего не могу делать, – горько пожаловался тот. – Шагу из-за нее не ступить. А теперь еще ехать собралась… Клевала Хэнку мозг, пока он не сказал, что можно. Я бы тоже так сказал, ей-богу, лишь бы она не стояла вечно над душой.

– Закрой свой поганый рот, – велела ему сестра.

Миссис Морье завела:

– Патриция, Патриция.

– Я поеду, я поеду, я поеду!

– И что ты там будешь делать? – спросил Фэрчайлд.

В воинственном гневе племянница развернулась к нему. Потом спросила:

– Что-что вы сказали?

– Как ты будешь проводить время, пока у него лекции, то и се? Найдешь работу?

– Ой, да я просто буду гулять в широченных штанах. В ночные клубы и так далее. Я к нему и не подойду – мы с ним даже видеться почти не будем, с этим гадом.

– Да черта с два, – перебил ее брат. – Я тебе сказал: ты никуда не поедешь.

– А вот и поеду. Хэнк сказал, что мне можно. Хэнк сказал, можно поехать. Я…

– Ну, меня ты вообще видеть не будешь: не хватало еще, чтоб ты там за мной по пятам ходила.

– Ты что, один на белом свете в этом году туда едешь? Там никого, кроме тебя, не будет? Я не затем еду, чтоб околачиваться у входа в Дуайт или Осборн, лишь бы с тобой повидаться. И с первокурсниками на заборчике сидеть не планирую.[57] Я буду ходить туда, куда ты попадешь разве что года через три, если не вылетишь. За меня не волнуйся. Кого в том году позвали на выпускной бал, да только Хэнк меня не пустил? Кто осенью был на матче, пока ты торчал под дождем на самом верхнем ряду в толпе репортеров?

– Ты не ходила на выпускной бал.

– Потому что Хэнк не пустил. Зато на будущий год пойду, можешь хоть семейную кубышку прозакладывать.

– Ой, да умолкни ты хоть ненадолго, – устало сказал ее брат. – Может, другие дамы тоже хотят поговорить.