– Ну а то ж мне не знать, где ваша лодка, – как сюда шел, видал ее, в дрейф легла. Прям на самом мелководье. И трех миль по озеру не будет, – сказал им этот человек, ставя на край веранды оцинкованное ведро с водой.

Дом его стоял на сваях, вогнанных во влажную землю на краю джунглей. Перед домом, между неприступными древесными палисадами, совсем никуда не тек широкий темный ручей.

Человек стоял на веранде и смотрел, как она черпаком снова и снова льет эту божественную воду себе на голову. Вода текла по волосам, бежала по лицу, пропитывала платье, а этот человек стоял и смотрел. Его голубая рубаха без воротника была застегнута на горле латунной запонкой, а выцветшие хлопчатые штаны на пятнистых, пропотевших помочах туго обхватывали пузо. Его брылы ритмично двигались, и он сплюнул бурым на землю им под ноги, толком даже не отвернувшись.

– Чего, ребятки, весь день по болотам гуляли? – спросил он, вперив в нее бледные, осоловелые глаза, медленно проблуждав взглядом вверх по ее грязным чулкам и заляпанному платью. – А теперь чего ж вертаетесь? Мужику уже хватило, а? – Он опять сплюнул и густо хмыкнул, оскорбительно и с отвращением. – Не бывает такого, чтоб хватило. Как опять пойдешь, настоящего мужика возьми. – Этот человек глянул на Дэвида и задал вопрос, употребив непечатный глагол.

Гнев, машинальный, вопреки усталости, постепенно распалил его, но она помешала.

– Для начала вернемся на яхту, – сказала она ему. Снова посмотрела на этого человека, в упор встретив его бледный, осоловелый взгляд. – Сколько? – деловито спросила она.

– Пятерка. – Тот опять глянул на Дэвида. – Наперед.

Дэвид потянулся к карману на поясе.

– Из моих, – поспешно сказала она, глядя, как он роется в кармане для часов и добывает оттуда одинокую, аккуратно сложенную банкноту. – Нет-нет, из моих, – непреклонно возразила она, придержав его руку. – А где мои? – спросила она, и он извлек из штанов смятый комок денег, и она их забрала.

Этот человек взял у нее банкноту и опять сплюнул. Грузно спустился с крыльца и повел их к воде, где пришвартовал свою моторку. Они забрались, и он отчалил, и оттолкнулся от берега, и грузно склонился над двигателем.

– Да уж, беда с этими городскими. Кишка тонка. Опять соберешься – заходь ко мне, будет у тя настоящий мужик. Я, почитай, кажный день свободен. И к заходу солнца домой не побегу, – прибавил он, оглянувшись через плечо.

– Рот закрой, – огрызнулась она. – Пусть он закроет рот, Дэвид.

Этот человек умолк, уставив на нее бледные сонные глаза.

– Слышь, ты, – веско начал он.

– Закрой рот и заводи свою жужжалку, – повторила она. – Деньги получил – ну так поехали, раз уж собрались.

– Это мне тож подходит. Люблю чутка борзых. – Он уставил на нее ленивые осоловелые глаза, ритмично жуя, а затем обозвал ее нехорошим словом.

Дэвид поднялся с банки, но она удержала его одной рукой и обматерила этого человека, многословно и без запинки.

– А теперь заводи мотор, – подытожила она. – Если еще откроет пасть, Дэвид, дай ему в морду и выкинь из лодки.

Этот человек оскалил на них желтые зубы и вновь склонился над двигателем. Раздалось нервозное тарахтение, и моторка заскользила по кругу, разрезая черную неподвижную воду. Вскоре впереди сверкнул просвет меж деревьев, сверкнула вода; и вскоре они вышли из бронзового нефа реки в озеро, к стремительным беззвучным крылам заката и умирающей славе дня под остывающей латунной чашей небес.

* * *

На закате «Навсикая» замечательно походила на розовую чайку, что умиротворенно расселась на темнеющем индиго воды против черных металлических деревьев. Этот человек выключил свой вздорный двигатель, моторка подошла к борту яхты, и человек взялся за леер и держал лодку, глядя, как грязные женские ноги взбираются на борт.

На палубе не было ни души. Племянница и Дэвид постояли у поручня и посмотрели вниз на широченную спину этого человека, пока тот снова запускал маховик. Двигатель наконец завелся, и моторка по дуге отошла от яхты и снова удалилась в закат, и вздорный двигатель осквернял покой воды, и небес, и деревьев. Вскоре моторка обернулась лишь крапиной на бледнеющей дорожке заката.

– Дэвид? – сказала она, когда моторка исчезла.

Повернулась к нему, положила твердую загорелую ладонь ему на грудь, и в своей звериной жажде он тоже посмотрел ей в лицо.

– Да это ничего, – после паузы сказал он.

Она снова обхватила его руками, бесполо и крепко, пригибая его щеку к своему серьезному влажному поцелую. На сей раз он головой не шевельнул.

– Прости меня, Дэвид.

– Да это ничего, – повторил он.

Она положила ему на грудь обе ладони, и он ее отпустил. Они посмотрели друг на друга. Потом она покинула его, пересекла палубу, спустилась по трапу, не обернувшись, и так оставила и его, и этот вечер, и внезапно ушло солнце, и так же внезапно пришла ночь, и еще слабо-слабо, нервозно и тоненько тарахтела моторка по-над грезящей водой, под поблекшим небом, где уже приглушенным волшебным цветением проклевывались звезды.

* * *

Остальных она обнаружила за ужином в кают-компании, поскольку жалкий ветерок по-прежнему дул с берега, а в кают-компании имелись сетки. Ее встретили разнообразным удивлением, но она осталась равнодушна и к нему, и к теткиному круглому побагровевшему лицу и надменно прошествовала на свое место.

– Патриция, – наконец вымолвила миссис Морье, – где ты была?

– Гуляла, – огрызнулась племянница.

Она выложила на стол мятый комочек, разделила на банкноты и разгладила их, разложила на три плоские кучки.

– Патриция, – снова промолвила миссис Морье.

– Вам я должна шесть долларов, – сообщила та мисс Джеймисон, положив одну пачечку подле ее тарелки. – У вас был всего доллар, – сообщила она миссис Уайзмен и протянула ей через стол одинокую банкноту. – Тебе я отдам остаток, когда вернемся, – сказала она тетке, через плечо мистера Талльяферро вручая ей последнюю пачечку. И снова вперила взгляд в апоплексическое теткино лицо. – Твоего стюарда я тоже привела. Так что не из-за чего тут ныть.

– Патриция, – промолвила миссис Морье. И придушенно спросила: – А мистер Гордон с тобой не вернулся?

– Он был не со мной. Он-то мне на что? Один мужчина у меня уже был.

Лицо у миссис Морье стало страшное, и когда вся кровь в ее сердце обмерла, ей вновь явилось мимолетное виденье – плавучие неживые ягодицы, что позднее будут выброшены на берег с неурочной и ужасной неумолимостью, присущей всем утопленникам.

– Патриция, – страшным голосом промолвила миссис Морье.

– Ой, выбирайте шкоты, – устало перебила ее племянница. – Вас шкивает. Господи, как я хочу есть. – Она села и перехватила холодный взгляд брата. – Тебя тоже касается, Джош, – прибавила она и взяла кусок хлеба.

Племянник глянул на страдальческое теткино лицо.

– Выпороть бы вам ее хорошенько, – невозмутимо сказал он и вновь принялся за еду.