Когда он ее нагнал, она сидела на дороге, съежившись, бескостно скрючившись, уронив голову на скрещенные худые руки. Он постоял рядом, окликнул ее. Она покачалась туда-сюда, экстатически скрутилась всем телом.

– Мне от них больно, мне больно, – взвыла она, вновь съеживаясь в невозможном мучительном спазме.

Дэвид опустился на колени, снова ее окликнул, и она выпрямилась.

– Ты посмотри, – яростно сказала она, – на ногах – смотри, смотри, – как-то даже зачарованно глядя на десятка два крупных серых крапин, зависших над испятнанными кровью чулками, и не пытаясь их согнать. Снова запрокинула яростное лицо: – Ты видишь? Они меня всю едят – и спину, спину, а я туда не достаю.

Она хлопнулась навзничь, заерзала спиной в пыли, сжимая его руку. Потом села опять и выкрутилась всем телом от бедер, безуспешно подбирая окровавленные ноги под короткий подол. Дэвид обнимал ее, а она корчилась в его руках, уставив на него яростное безжизненное лицо.

– Мне надо в воду, – пропыхтела она. – Мне надо в воду. Или в грязь. Я сейчас умру, я серьезно.

– Да-да, я принесу воды. Подожди здесь. Подождешь?

– Принесешь мне воды? Правда? Точно?

– Да-да, – повторил он. – Я принесу. Ты подожди здесь. Ты только здесь подожди, – по-дурацки повторил он.

Она опять вся свернулась, подвывая и корчась в пыли, а он сбежал с насыпи, содрал с себя рубаху и окунул в зловонную теплую канаву. Племянница задрала платье до плеч, обнажив ослепительно-белый купальник между трусами и атласной полосой, перетянувшей грудь.

– Спина, – простонала она, вновь складываясь вдвое. – Скорее, скорее!

Он укрыл ей спину мокрой рубахой, а она поймала полы, закуталась и, испустив долгий судорожный вздох, привалилась к его коленям.

– Я хочу пить. Можно мне воды, Дэвид?

– Скоро, – в отчаянии пообещал он. – Попьешь, как только выберемся из болота.

Она опять застонала, долго заскулила, уронив голову между рук. Они съежились вместе на пыльной дороге. Дорога, мерцая, уходила вперед – бесконечная под настороженными бородатыми деревьями, она пронзала неумолимое болото с ребяческим нахальством, как тонкий голосок, матерящийся в соборе. Вокруг, над его голыми плечами и руками, сновали огненные иглы. Спустя время она сказала:

– Намочи еще раз, пожалуйста.

Он намочил и вернулся, вскарабкавшись по крутому и непролазному склону.

– А теперь умой меня.

Она задрала лицо и закрыла глаза, и он умыл ее лицо и горло, смахнул влажные ежистые волосы со лба.

– Давай ты наденешь рубаху, – предложил он.

– Нет, – возразила она ему в плечо, не открывая глаз, сонно. – Они тебя сожрут заживо.

– Меня они не так мучают. Ну-ка, надень.

Она снова отказалась, и он неловко попытался натянуть рубаху ей через голову.

– Мне не надо, – сказал он.

– Нет… Оставь себе… Оставь. И, кроме того, я бы лучше надела ее под платье. У-у-у, приятно. Тебе точно не надо?

Она открыла глаза, посмотрела на него серьезно и сурово. Он настаивал, и она села, через голову сняла платье. Он помог ей надеть рубаху, а потом она натянула платье обратно.

– Я бы не взяла, но ужас как больно. Однажды я для тебя тоже что-нибудь сделаю, Дэвид. Я тебе клянусь.

– Конечно, – повторил он. – Мне не надо.

Он поднялся, и она вскочила одним движением, не успел он протянуть ей руку.

– Я тебе клянусь, я бы не взяла, но ужасно больно, – упрямо сказала она, положив руку ему на плечо и запрокинув загорелое серьезное лицо.

– Да я понимаю.

– Я тебе чем-нибудь за это отплачу. Пошли, давай выбираться отсюда.