Она пыталась объяснить Питу. Встало солнце, зловещее и жаркое, вскарабкалось в дремотную дымку, и из низкой смутной области, не воды и не небес, словно толстые девочки в накрахмаленных платьицах, торжественно маршировали облака.

– Туда вступают там, куда он едет. Но чтобы вступить, надо стараться, а иногда все равно не принимают. А те, кто вступает, ничего за это не получат, разве что какой-то значочек.

– Успокойся и давай еще раз, – велел ей Пит, облокотясь на поручень и каблуком зацепившись за леер; шляпа косо сидела поперек его беспутного темного лица, глаза щурились от сигаретного дыма. – О чем речь?

– Там что-то в воде, – с безмятежным изумлением отметила Дженни, животом перегибаясь через поручень и глядя вниз, в легкую водяную рябь, а ветерок с берега так и этак лепил ее зеленое платьице. – Небось с яхты упало… А, о колледже, в который он пойдет. Там надо стараться, чтобы куда-то вступить. Три года, она говорит, надо стараться, и тогда, может…

– О каком колледже?

– Забыла. Про который в газетах каждый год пишут, что там большие футбольные матчи. Он…

– Йель и Гарвард?

– Ага, она так и сказала. Он…

– Так какой? Йель или Гарвард?

– Ага. И, в общем, он…

– Ну лап. Это два разных колледжа. Что она сказала – Йель или Гарвард? Или Синг-Синг[34], или что?

– А, – ответила Дженни. – Йель. Да, она сказала, что Йель. И ему надо три года стараться, чтобы вступить. И даже тогда его, может, и не примут.

– И что? Вот он старается три года – и что?

– Ну, он старается, но ничего не получает, только значочек, даже если примут. – Дженни тихонько поразмыслила, перегибаясь через поручень. – Но ему надо постараться, – снова завела она в очумелом тихом изумлении. – Надо стараться три года, и даже тогда он, может, и не…

– Ты до конца жизни-то не тупи, кис, – посоветовал Пит.

В дремотных волосах Дженни гнездились ветер и солнце. Пустынная палуба изящно изгибалась к носу. Остальные собрались палубой выше. Временами оттуда доносились голоса, а прямо у Пита над головой на поручне невинно скрестилась пара мужских ступней. За корму, вращаясь по крошечной мерцающей дуге, улетела недокуренная сигарета. Дженни посмотрела, как она легонько шлепнулась на воду и поплыла среди прочего мусора, привлекшего ее внимание. Пит швырнул свою сигарету назад через плечо, но, к безмятежному удивлению Дженни, на сей раз окурок утонул сразу.

– Хочет парень вступить в клуб – пускай вступает в клуб, – прибавил Пит. – А что за клуб-то? Что там делают?

– Не знаю. Вступают, и все. Три года стараешься, – сказала она. – Три года… Мама родная, к тому времени, если и примут, уже так состаришься, что не сможешь делать ничего. Три года. Боженька всемогущий.

– Сядь и не мельтеши, не то протез отвалится, – сказал Пит. – Не тупи, тупоносая. – Он осмотрел палубу, а затем, не меняя позы, повернул лицо к Дженни. – Поцелуй папочку.

Дженни тоже мельком глянула на палубу. Затем приблизилась с эдакой опасливой покорностью, запрокинула неизъяснимое свое лицо… и вскоре Пит отодвинулся.

– Что такое? – спросил он.

– Где? – невинно спросила Дженни.

Пит отцепил каблук от леера и обхватил Дженни одной рукой. Их лица вновь слились, и под его губами Дженни обернулась безличной мягкостью, и одиноким голубым глазом, и дремотным ореолом волос.