Дороги они не нашли, но на безопасное расстояние удалились от озера. Она обнаружила бабочку больше двух своих ладоней – та сидела в пятне солнца на древнем древесном стволе, и ее прелестные влажные крылья шевелились, точно с трудом дышали обнажившиеся легкие из стекла или шелка; а пока Дэвид собирал дрова – задача не из легких, поскольку насчет топорика оба не озаботились, – она стояла на краю черного ручья и прутиком дразнила ленивую толстую змею. Громадная разноцветная птица прилетела и обругала ее, а змея, источая эдакое усталое разочарование, даже головы не повернула и тяжело плюхнулась в густую воду. А потом, обернувшись, племянница в суровых и двусмысленных древесных сумерках увидела слабенький костерок.

Они еще поели – апельсинов; поджарили бекон, который подгорел, уронили его на землю, подняли, отерли и сжевали; и остаток хлеба тоже.

– Походы – красотища, правда? – Племянница сидела, скрестив ноги, и вытирала полоску бекона о подол. – Давай всегда так: давай у нас никогда не будет дома, в котором вечно надо сидеть на одном месте. Будем гулять, жить на природе… Дэвид?

Она понесла бекон ко рту и перехватила взгляд, полный бессловесной жажды. Бекон замер в воздухе.

– Не смотри на меня так, – резко сказала она. А затем мягче: – Никогда ни на кого так не смотри. Если будешь так смотреть, никто с тобой никогда не убежит.

И протянула руку. Его рука потянулась навстречу, медленно и робко, но ее встретило жесткое, настоящее пожатие. Племянница потрясла его за руку, чтобы точно понял.

– Как я на тебя смотрел? – после паузы спросил он и не узнал собственного голоса. – Как мне на тебя смотреть?

– Ну… ты сам знаешь. Но не так. Когда так, ты на меня смотришь просто как… мужчина, и все. Или пес. А не Дэвид. – Она выпростала руку и съела свой кусок бекона. Потом отерла пальцы о подол. – Дай сигарету.

Туман рассеялся, и меж деревьев, по-над миазматической землей, встало солнце, уже зловещее и жаркое. Племянница, насытившись, сидела, подобрав под себя ноги, и курила. Внезапно сигарета зависла в воздухе напряженным финалом всякого движения. Потом племянница мотнула головой и в смятении уставилась на Дэвида. И снова шевельнулась – вдруг хлопнула себя по голой ноге.

– Что такое? – спросил он.

Вместо ответа она предъявила плоскую загорелую ладонь. В середине темнела крапинка и расползлась капелька кармазина.

– Господи боже, дай чулки! – вскричала она. – Пора двигаться. Надо же, я и забыла про них, – сказала она, выпрямив ноги и натягивая чулки. И упруго вскочила. – Но мы скоро отсюда выберемся. Дэвид, не смотри на меня так. Хотя бы сделай вид, что тебе весело. Выше нос, Дэвид. Мужчина бы на моем месте решил, что ты уже сдрейфил. Взбодрись; я считаю, взять и сбежать – это роскошно. Это ведь роскошно, согласись?

Она обернулась и вновь увидела этот робкий застывший жест – его рука касалась ее платья. Жаркое утро взрезал визг яхтенной сирены.