Деревья, от мха отяжелевшие и одряхлевшие, проступали серыми громадами: туман лениво прорастал между ними и среди них. Нет, быть может, этот туман – самое первое доисторическое утро времени; быть может, он – та самая субстанция, в которой было оплодотворено зерно начала всего; а эти громадные безмолвные деревья – быть может, первые живые существа, что родились совсем недавно и не изведали еще ни страха, ни изумления, тянут свои ленивые пуповины из древней миазматической утробы неведомого и страшного ничто. Она жалась к Дэвиду, внезапно примолкнув и оробев, против его утешительного плеча слегка дрожа, как щенок.

– Ух ты, – тихонько произнесла она.

Этот тихонький звук не рассеялся. Он лишь растворился во влажной серости, и как будто от любого движения слово могло повториться где-то между небом и землей – так камешек вытряхивают из хлопковой ваты. Дэвид обнял ее за плечи, и от его прикосновения она резко развернулась у него под мышкой, пряча лицо.

– Я хочу есть, – в конце концов так же тихонько сказала она. – Вот что со мной такое, – прибавила она, успокаиваясь. – Надо что-нибудь съесть.

– Развести костер? – предложил он ее темной ежистой макушке.

– Нет-нет, – быстро ответила племянница, ухватившись за него. – И мы еще слишком близко к озеру. Вдруг кто-нибудь увидит? Надо отойти подальше. – Она цеплялась за него, вжимаясь ему в подмышку. – Только, наверное, лучше подождать здесь, пока не разойдется туман. Куска хлеба хватит. – Она протянула загорелую руку. – Давай посидим. Сядем где-нибудь и поедим хлеба, – решила она. – А когда туман разойдется, отыщем дорогу. Пошли, найдем бревно, что ли.

Она потянула его за руку, и они сели в корнях громадного дерева на влажную землю; племянница пошарила в корзинке. Отломила кусок от буханки и дала Дэвиду, отломила себе. Потом, упираясь пятками, съехала пониже, спиной привалилась к нему и откусила хлеба. Удовлетворенно вздохнула:

– Ну вот. Красотища, да? – Жуя, она задрала к нему серьезное лицо. – Серо и одиноко. Снаружи как бы холодно, зато внутри тепло, да?.. А чего ты не ешь? Ешь хлеб, Дэвид. Обожаю хлеб, а ты?

Она опять завозилась, свернулась калачиком; отчасти вышло, что она придвинулась к нему еще ближе.

Туман уже рассеивался, с тяжкой неохотой расступаясь перед намеками на движение воздуха, слишком слабыми, чтобы назвать это ветром. Туман неровно рвался и уплывал ленивыми привидениями, что словно пожирали все звуки, громадными призрачными обезьянами покачивались и плясали, перелетали от дерева к дереву, вздымаясь и опадая, обнажая суровых древесных патриархов, затем пряча вновь. Из болотной далекой дали долетел хриплый доморощенный звук – любовная песнь аллигатора.

– Чикаго, – прошептала племянница. – И не думала даже, что дом так близко.

А вскоре солнце; и она растянулась на земле, привалилась к Дэвиду всем телом, удовлетворенно жуя хлеб.