Из темноты сходного трапа нагим безмолвным призраком явилась племянница. Немножко постояла, но ниоткуда не доносилось ни звука, и она перебежала палубу и остановилась у поручня, вдыхая мягкий холодный туман, чувствуя, как он навязчивым холодком укутывает ее крепкое, простое тело. Ее ноги и руки так загорели, что нагой она как будто носила ослепительно-белый купальник. Она перелезла через леера. Под ней качнулась шлюпка, и черная бездвижная вода ожила, тихонько зашелестела. Затем племянница соскользнула с кормы и поплыла в туман.

Вода раздвигалась перед ней неохотно, маслянисто и смыкалась позади, почти не рябя. Здесь, внизу, племянница различала только серость и потревоженные дряблые водяные языки, что эту серость лакали, мимолетно проделывая прорехи между туманом и водой, а затем туман заполнял прорехи вновь, беззвучно, как опускающиеся крыла. Корпус яхты был смутен – скорее ощущался, угадывался, чем виднелся. Племянница медленно плыла, огибая по кругу то место, где яхте полагалось быть.

Она плыла медленно и мерно, стараясь держать дистанцию на инстинкте. Но сознанию это давалось с трудом; сознанию в этой смутной, замкнутой огромности, в этой безбрежной мути с центром в племяннице казалось, что яхта может быть где угодно. Она остановилась в воде вертикально, перебирая ногами, постояла, а водяные язычки целовали ее в лицо, лизали в губы. Яхта справа, сказала она себе. Она справа, вон там. Не страх – только легкое беспокойство, досада; но, чтобы убедиться, она сделала несколько гребков в ту сторону. Туман не сгустился и не рассеялся.

Она еще постояла в воде, и вода беззвучно полизала ее в лицо. Да чтоб тебя, дурацкая твоя душа, прошептала она, и в этот миг огромная округлость, точно мертвый глаз без век, вдруг воззрилась на нее из тумана, а где-то в тумане над головой прозвучало что-то тихое. Два гребка – и она коснулась корпуса (так, значит, она была права); плывя вдоль него и огибая корму, она испытывала невнятную гордость не без оттенка облегчения. Уцепившись за планширь шлюпки, она повисела в воде, переводя дух.

Что-то тихое прозвучало с палубы вновь – какое-то движение, – и племянница окликнула в туман:

– Дэвид?

Туман подхватил слово, легонько провел им по корпусу, а потом оно отскочило, и туман его проглотил. Но Дэвид услышал и смутно возник вверху над поручнем – глядел, как племянница болтается в воде.

– Уходи, мне надо вылезти, – сказала она. Он не шевельнулся, и она прибавила: – Я без купальника. Уйди на минутку, Дэвид.

Но он не шелохнулся. Он перегнулся через поручень, глядя на нее с бессловесной и абсолютной жаждой, и спустя время она быстро и легко скользнула в шлюпку, а он все равно не сдвинулся, не попытался ей помочь, когда ее серьезное простое тело стремительно взбиралось на борт.

– Минутку, – бросила она через плечо, и ее ослепительно-белый купальник промчался по палубе, прочь с его собачьих глаз.

Туман, не рассеиваясь, наполнялся светом – неизбежностью зари, точно славой, великолепием неслышимых труб.

Ее минутка обернулась тремя. Она появилась вновь в коротеньком, разноцветном льняном платьице – ежистые темные волосы еще мокрые, туфли и чулки в руке. Дэвид так и не шелохнулся.

– Ну что, поехали, – сказала она. И взглянула на него нетерпеливо: – Или ты еще не готов?

Он наконец шевельнулся, глядя на нее безвольно и подобострастно, как собака.

– Давай, – резко сказала она. – Ты не принес завтрак? Да что с тобой такое, Дэвид? Очнись. – Она вновь, трезво и безлично, его оглядела. – Ты не поверил, что я по правде, да? Или ты сам пасуешь? Ты тогда скажи сразу, если не хочешь. – Она шагнула ближе, устремила ему в лицо серьезные мглистые глаза. И протянула руку: – Дэвид?

Он взял ее за руку медленно, не отводя взгляда, и она сжала его ладонь и хорошенько потрясла:

– Проснись. Ты не… Пошли, возьмем что-нибудь на завтрак и смоемся. Времени в обрез.

Он пошел за ней следом; на камбузе она включила свет, нашла плоскую коробку бекона и буханку хлеба, выложила их на стол и снова принялась рыться в коробках, и в шкафчиках, и на полках.

– А спички у тебя есть? А ножик? – спросила она через плечо. – А… где тут апельсины? Давай возьмем. Обожаю апельсины, а ты?

Она посмотрела на него. Его пальцы едва касались ее рукава, так робко, что она и не почувствовала. Она вдруг отложила апельсины и обхватила его руками, сильно, и крепко, и бесполо, пригибая его щеку к своему серьезному влажному поцелую. Грудью она чувствовала, как сумбурно колотится его сердце, слышала, как накатывает это биение, словно прямо у нее в груди. Его объятия сжались, и он шевельнул головой, ища ее рот, но она увернулась резко, не укоряя:

– Нет-нет, не надо так. Так делают все. – Она вновь сильно притиснула его к своему крепкому телу, затем отпустила. – Ну, пошли. Ты все взял?

Она снова оглядела полки и наконец отыскала маленькую корзинку. В корзинке доверху лежал влажный латук, но его племянница вытряхнула и сложила свое.

– Мои туфли понесешь ты. Они же влезут тебе в карман?

Она всунула вялые бледные чулки в туфли и протянула ему. Затем взяла корзинку и щелкнула выключателем.

День подобрался ближе, хотя еще и не пришел. Туман не рассеялся, но яхта была видна от носа до кормы – она спала, будто чайка, сложившая крылья, и под корпусом вода испустила долгий вздох, пробуждаясь. Береговая линия потемнела более осязаемой мутью в тумане.

– Кстати, – заметила племянница, внезапно остановившись, – а как мы доберемся до берега? Я про это забыла. Мы же не уведем у них лодку.

– Вплавь, – предложил он.

Ее темная мокрая голова еле доставала ему до подбородка; некоторое время племянница размышляла в сумрачном смятении.

– А нельзя доплыть на лодке, а потом веревкой подтянуть ее к яхте?

– Я… Да. Да, можно.

– Тогда тащи веревку. И побыстрее.

Когда он вернулся с бухтой троса, племянница уже сидела в шлюпке на веслах; она с интересом посмотрела, как он обвел трос вокруг леерной стойки, оба конца принес с собой в шлюпку, а затем привязал один к рым-болту на носу. Тут до нее дошло, она села и принялась травить трос, а Дэвид погреб к берегу. Вскоре они высадились на пляже, и она выскочила, по-прежнему держа свободный конец.

– А как сделать, чтобы лодка не утащила трос и не уплыла? – спросила она.

– Я покажу, – ответил он, и она посмотрела, как он ходовым концом связал оба весла с уключинами и заклинил их под банкой. – Я думаю, удержатся. Кто-нибудь наверняка скоро заметит, – прибавил он и уже собрался оттолкнуть шлюпку к яхте.

– Погоди, – сказала племянница.

Серьезно поразмыслила, глядя на мутную тень яхты, потом попросила спички, села на планширь, оторвала полоску бумаги от коробки с беконом и обгорелой спичечной головкой нарисовала печатные буквы: «Идем в». И подняла голову:

– А куда мы идем? – Дэвид смотрел молча, и она поспешно прибавила: – В какой город? Нам же надо в какой-нибудь город, а оттуда в Новый Орлеан – у меня там одежда и семнадцать долларов. Как называется город?

После паузы он ответил:

– Я не знаю. Я никогда…

– Да, точно, ты здесь тоже никогда не бывал, да? А в какой город ходят паромы? Дженни все рассказывает, как там веселятся? – Она еще посмотрела на смутный силуэт «Навсикаи» и внезапно дописала: «Мандевилл». – Вот как называется – Мандевилл. А Мандевилл – это куда? – Дэвид не знал, и она прибавила: – И не важно, найдем, наверное. – Она подписала послание, положила на кормовую банку и придавила камешком. – А теперь толкай, – скомандовала она, и вскоре к ним над бездвижной водой долетел глухой стук.

– До свиданья, «Навсикая», – сказала племянница. – Погоди, – прибавила она. – Я лучше, пожалуй, надену туфли.

Он отдал ей туфли, и она села на узком пляже и обулась, а смятые чулки вернула Дэвиду.

– Погоди, – снова сказала она, опять забрала чулки и встряхнула.

Один натянула на загорелую руку и вытащила комок банкнот – деньги, которые раздобыла, перерыв теткины вещи, а также багаж миссис Уайзмен и мисс Джеймисон. Затем протянула руку, и Дэвид помог ей встать.

– Деньги лучше неси ты, – сказала она и протянула банкноты ему. – А теперь завтрак, – прибавила она, сжимая его ладонь.