Луна взобралась еще выше – эта помятая и безжизненная луна, старая и подуставшая, утомленным серебром осыпала яхту, и воду, и берег; и яхта, и палуба, и дельные вещи были бесстрастны, как греза, на подвижных посеребренных крылах воды, когда в своем купальнике появилась она. Мгновенье постояла на выходе с трапа, пока не заметила движение и его белую рубаху – он полуобернулся, сидя на бухте каната. Ее воздетая рука мелькнула тонкой белизной в приглушенном коварстве луны – один жест, и ее босые ноги беззвучны на палубе.

– Привет, Дэвид. Я вовремя, как и обещала. А где твой купальный костюм?

– Я не думал, что вы придете, – сказал он, подняв на нее глаза. – Я думал, вы это не всерьез.

– С чего бы? – спросила она. – Боже правый, зачем мне говорить, что я да, если я нет?

– Не знаю. Я просто подумал… Вы такая загорелая, особенно при луне.

– Да, есть такое, – согласилась она. – А где твой купальный костюм? Ты почему его не надел?

– Вы сказали, что мне принесете.

Она в смятении уставилась ему в лицо:

– Точно, я же хотела. Забыла. Погоди, может, я разбужу Джоша и возьму у него. Я быстро. Подожди здесь.

Он ее остановил:

– Ничего страшного. Не сегодня. Я потом раздобуду.

– Нет, я принесу. Я хочу, чтобы со мной кто-нибудь искупался. Подожди.

– Да не надо. Я сяду на весла.

– То есть ты все равно не веришь, что я серьезно, да? – Она с любопытством в него вгляделась. – Ну хорошо. Придется мне купаться одной. Можешь тогда на весла. Пошли.

Он взял весла, они забрались в шлюпку и отчалили.

– Вот только жалко, что у тебя нет купального костюма, – снова сказала она с кормы. – Лучше бы со мной кто-нибудь искупался. А ты не можешь в одежде? Или давай я отвернусь, а ты разденешься и прыгнешь в воду – давай так?

– По-моему, это вряд ли, – заволновался он. – По-моему, лучше так не делать.

– Вот незадача, а я хотела, чтобы со мной кто-нибудь поплавал. Одной вообще неинтересно… Тогда снимай рубаху и штаны, купайся в белье. Это почти как купальный костюм. Я вчера купалась в Джошевом.

– Я буду на веслах, а вы искупаетесь, – повторил он.

Вот незадача, снова сказала племянница. Дэвид ровно греб по лунной неугомонной воде. Маленькие волны легонько шлепали лодку по бортам, она раскачивалась вверх-вниз, а позади стояла яхта, чистая и бесстрастная, точно греза, на фоне темных деревьев.

– Как это прекрасно, – сказала племянница. – Как будто все только наше.

Она легла навзничь на кормовую банку, упершись пятками в планширь. Дэвид ритмично греб, и движение лодки стало ритмом, который придавал луне и звездам, что качались вверх-вниз за простотой ее торчащих коленок, движение плавное и успокоительное, точно у гигантского дерева на ветру.

– Далеко вы хотите отойти? – вскоре спросил Дэвид.

– Мне все равно, – ответила она, глядя в небо.

Он греб дальше – уключины мерно стучали, – а она перевернулась на живот, опустив руку в воду, и пузырьки серебристого огня цеплялись к ее коже, неохотно отрывались и медленно всплывали, исчезали… Маленькие случайные волны легонько похлопывали лодку по днищу и скользили вдоль бортов, горя лунным пузыристым огнем. Она спустила ноги за борт, повисла на корме, волочась сквозь воду. Дэвид еще несколько раз взмахнул веслами.

– Я не могу грести, когда вы там висите, – сказал он.

Две руки исчезли с планширя, и исчезла ее темная голова, но когда он резко развернул лодку и приподнялся, она появилась вновь, мотая головой и разбрызгивая серебристую морось. Луна скользила и бежала по ее рукам поочередно, а перед ней веером расходились серебристые полосы – двигались, и расходились, и гасли.

– Ух ты, – сказала она. Голос ее пролетел низко над водой, негромкий, но ясный; его лакали маленькие волны. – Роскошно – какая теплынь. Давай ныряй.

Ее голова снова исчезла, он увидел, как ее ноги серпом режут воду, исчезая, и снова она, мотая головой, окатила все вокруг битым серебром. Подплыла к лодке.

– Давай, Дэвид, – не отступала она. – Снимай рубаху и штаны и прыгай. Я отплыву и подожду тебя. Давай-давай, – скомандовала она.

Так что он, сидя на днище лодки, разделся и поспешно, скромно скользнул в воду.

– Роскошно, да? – окликнула она. – Давай сюда.

– Нам бы лучше далеко не отплывать, – осторожно сказал он. – Лодка же не на якоре.

– Да мы ее поймаем. Далеко не уплывет. Давай сюда, а потом наперегонки до нее.

Он подплыл туда, где его поджидала ее темная мокрая голова.

– Спорим, я тебя обгоню, – подначила она. – Готов? Раз. Два. Три – марш!

И она его обогнала, и единым движением выскользнула в шлюпку, и встала в лунном свете, что окатил ее приглушенным серебром.

– Теперь давай кого дальше отнесет,[33] – подначила она.

Дэвид цеплялся за борт, погрузившись в воду по шею. Она подождала, когда он влезет в шлюпку, затем сказала:

– Ты же умеешь нырять?

Но он все равно цеплялся за планширь, глядя на нее снизу вверх.

– Давай, Дэвид! – рявкнула она. – Ты что, стесняешься? Я не буду смотреть, если не хочешь.

Тогда он забрался в лодку, благопристойно держась к ней спиной, но его молодое и стройное великолепие не выглядело смехотворно даже в этом мокром и странном наряде.

– Не понимаю, чего ты стыдишься. У тебя хорошее тело, – сообщила она ему. – Высокое, на вид крепкое… Готов? Раз. Два. Три – марш!

Но вскоре ей уже довольно было лежать на спине, переводя дух, а он держался рядом вертикально. Ладошки воды плескались вокруг, гладили ей волосы и лицо, и она глубоко дышала, закрыв глаза под пустой убывающей луной.

– Могу вас подержать, – предложил Дэвид, подставляя руку ей под поясницу.

– Очень даже можешь, – сказала она, не шевелясь. – А это сложно? Дай я тоже попробую. Тут не такая вода, как в море: в морской не утонешь, даже если захочешь. – Она опустила ноги, а он послушно лег на спину. – Я тебя держу, видишь? А ты умеешь вытаскивать людей из воды, вот как спасатели?

– Немножко, – признался он, и она снова перевернулась на спину, и он показал ей, как это делается.

Затем ей непременно понадобилось попробовать самой, и он обреченно и недоверчиво покорился. Ее жесткая молодая рука стиснула ему горло, пережав трахею, и она яростно рванула вперед, бултыхая ногами. Он вскинул руки, чтобы оттолкнуть ее удушающий локоть, и с открытым ртом ушел под воду. Отбился от нее и вынырнул, судорожно глотая воздух. Подплыло ее встревоженное лицо, и она зачем-то попыталась поддержать его в воде.

– Прости, пожалуйста, я не хотела тебя топить.

– Ничего, – придушенно кашляя, ответил он.

– Я все неправильно сделала, да? Тебе лучше?

Она смотрела испуганно, пытаясь его поддерживать.

– Ничего, – повторил он. – Ты неправильно держала, – объяснил он, стоя в воде вертикально. – Ты держала за шею.

– Ой, а я думала, что правильно. На этот раз сделаю как надо.

– Нам бы лучше подождать и как-нибудь поупражняться там, где помельче, – поспешно отказался он.

– Ну… хорошо, – согласилась она. – Я, кажется, поняла, как надо. Но сначала, наверное, лучше хорошенько поучиться. Прости, пожалуйста, что я тебя придушила.

– Уже не больно. Я не чувствую.

– Но это было тупо. Я в следующий раз научусь хорошо.

– Ты теперь знаешь, как надо. Просто первый раз не так взялась. Попробуй еще – теперь получится, вот увидишь.

– Ты не против? – мигом возрадовалась она. – Я возьмусь как нужно… Нет-нет, а вдруг я опять тебя утоплю? Лучше сначала поучусь.

– Ничего не утопишь, – сказал он. – Ты теперь умеешь. Ничего плохого ты мне не сделаешь. Попробуй. – И он перевернулся на спину.

– Ой, Дэвид, – сказала она. И осторожно скользнула рукой поперек его груди и под другую руку. – Вот так? Ну, поплыли.

Она держала его осторожно, изо всех сил стараясь делать правильно, а он ее подбадривал. Но двигались они так медленно, что никакого терпения не хватит: до лодки как будто много миль, и масса сил уходила на то, чтобы держать голову над водой. Вскоре она уже задыхалась, заглатывала воздух и захлопывала рот, чтобы не попала вода, которую бросала в лицо гребущая рука. Я сумею, я сумею, говорила она себе, но она и не думала, что будет так сложно. Лодка раскачивалась вверх-вниз под звездами, и вокруг бурлила лунная вода. Надо налечь сильнее, или придется сдаться. А она скорее утонет.

Рука, державшая его, онемела, и племянница еще поддала, сдвинула хватку, и снова ее жесткий локоть с удушающей силой пережал ему трахею. Но Дэвид был готов и, не меняя позы, отвернул голову, вдохнул поглубже и закрыл глаза и рот… Вскоре она остановилась, а ее рука опять соскользнула ниже, поддерживая его, и он опустошил легкие, открыл глаза и заметил, что над головой у него, на небесном фоне, вздымается и опадает борт шлюпки.

– Получилось, – еле выдохнула она, – у меня получилось. Ты как? – пропыхтела она. – У меня получилось, Дэвид. Я так и знала. – Она ухватилась за шлюпку, уронила голову на руки. – Я сначала, когда взялась иначе, думала, что опять неправильно. Но я же все правильно сделала?

Далекие хладные звезды, гниющий лунный диск раскачивались над ними, над пустым миром, где они цеплялись за шлюпку бок о бок.

– Что-то я вымоталась, – призналась она.

– Это довольно сложно, – согласился он, – пока не поупражняешься как следует. Я тебя поддержу, отдышись. – И он обвил ее рукой в воде.

– Я еще пока дышу, – возмутилась она, но мало-помалу расслабилась, и наконец он поддерживал весь ее вес, и ему в ладонь стучалось ее сердце, а она хваталась за планширь, уткнувшись лбом в руки; как будто он был в темной комнате и внезапно вспыхнул свет – вот так просто.

Это как в то утро, когда он с бродягами ехал на товарняке в Сан-Франциско, и железнодорожная охрана их согнала, и пришлось им дальше пешком. Дело было в порту, на воде россыпь лодок, что эдак покачивались туда-сюда на якорях; в воде он видел отражения лодок и причальных свай, что колыхались туда-сюда; а спустя время из городского дыма взошло солнце, точно звук, которого не слышишь, и на воду, где качались лодки, пролилось много желтого и розового, а под сваями прямо из воды словно повырастали желтые штрихи; и вскоре уже в воздухе носились по косой и кувыркались чайки, окрасившие перья в розовый и желтый.

И это как в городе улица, улица, забитая мусором, но он ушел с этой улицы туда, где деревья. Видимо, была весна, потому что деревья не то чтобы голые, но и листьев толком не было, и меж деревьев налетел ветер, а он остановился, и откуда-то донеслась музыка; это как будто он только проснулся, а по-над зелеными холмами налетал полный музыки ветер, отважный на ясной заре. Вот так просто.

Наконец она шевельнулась на его руке.

– Я, пожалуй, теперь могу залезть. Только ты меня, наверное, подсади.

Его рука нащупала ее коленку, скользнула ниже, и она задрала ногу, поставила ступню ему в ладонь. Он увидел, как ее плоское мальчишеское тело взлетает против звезд, и вот она уже в лодке и склоняется к нему.

– Давай руки, – сказала она и потянулась к нему, но поначалу он даже не шевелился, только цеплялся за планширь и смотрел на нее снизу вверх в отчаянной жажде, как собака.

* * *

Миссис Морье лежала у себя в темной каюте. Прямо над койкой располагался иллюминатор, и его косо протыкал длинный карандаш лунного луча, что разлетался на полу и наполнял каюту холодным, рассеянным свечением. На стуле – ее наряд смутной горкой, бесформенная, знакомая масса, утешительная; а вокруг – близко знакомые ей пожитки: туалетные принадлежности, одежда, ее собственный, очень характерный запах, до того знакомый, что она его уже и не замечала.

Она лежала в койке – в своей койке, специально для нее сконструированной, самой удобной на борту, – окруженная, окутанная безопасностью и комфортными вещами, огороженная и защищенная безликими, глухими плоскостями переборок. До нее доносился слабый, счастливый звук: водяные язычки неустанно лизали яхту, ее яхту – этот безопасный островок, что всегда ждал ее, готовый увезти прочь от слухов и скорбей, коими полнится земля; а за пределами яхты – пространство: вода, и небо, и темнота, и тишина; и помятая хладная луна, что не ведает ни веселья, ни печали… Миссис Морье лежала в уютной постели, в удобной каюте и, содрогаясь, исходила долгими всхлипами – истерический припадок, безвольный, страшный и беззвучный.