Каюта была в полном распоряжении Дженни. Миссис… ну эта, Дженни все время забывает фамилию, была еще на палубе. Дженни слышала, как они там болтают, и откуда-то донесся добродушный хохот мистера Фэрчайлда, хотя его не было, когда она уходила; и приглушенное, гнусавое нытье виктролы, и топот прямо над головой. Всё танцуют. Вернуться, что ли? Она сидела, глядела в зеркальце, но зеркальце в ответ глядело пусто, напоминая ей, что в кои-то веки настал тот вечер, когда она не обязана танцевать. А танцевать-то тебе приходится часто. Может, завтра, говорило ей зеркальце. Но завтра я тоже не обязана танцевать, подумала она… глядя в стекло, совершенно застыв… Тоненький звон вознесся до вершины экстаза, и в зеркальце Дженни увидела, как он серой крапинкой замарал ей горло. Она яростно его прихлопнула. Он увернулся с усталым, отточенным мастерством, расплывчато завис между нею и лампочкой без абажура.

Господи боже, зачем тебе в Мандевилл? – подумала она. Ладони мелькнули, ловко хлопнули, и Дженни с неудовольствием их осмотрела. Как в них влезает столько крови? – подивилась она, вытирая ладонь о тыл чулка. И мелкий такой. Надеюсь, это последний. Видимо, и впрямь, потому что больше ничего не слышалось, кроме шепотного плеска волн и бередящего душу, далекого намека на духовые, перебиваемые монотонным топотом над головой. Всё танцуют. Да вообще необязательно танцевать, подумала Дженни, зевая в зеркальце, с интересом разглядывая розовый, как будто бесконечный изгиб своей глотки, и тут дверь открылась и вошла эта девушка, Патриция. На ней был дождевик поверх пижамы, и ее лицо отразилось в зеркальце.

– Привет, – сказала Дженни.

– Привет, – откликнулась племянница. – А я думала, ты тоже там с ними отплясываешь.

– Гос-споди боже, – сказала Дженни, – необязательно же всю жизнь танцевать? Ты вот не пошла.

Племянница сунула руки в карманы дождевика и оглядела тесную каюту.

– А ты не закрываешь иллюминатор, когда раздеваешься? – спросила она. – Прямо ведь нараспашку…

Дженни отложила зеркальце:

– Окошко-то? Ночь на дворе, там небось никого нет.

Племянница подошла к иллюминатору и увидела бледное небо, горизонтально перечеркнутое темной и застывшей громадиной воды. На воде растопырила серебристую руку луна; расходилась все шире дорожка серебра, и там вода неустанно оживала, не застывала больше.

– Пожалуй, – пробормотала племянница. – Единственный, кто умел ходить по воде, уже умер… А где ты спишь?

Она сбросила дождевик и повернулась к койкам. Пижамные штаны она подпоясала обтрепанным мужским галстуком.

– Умер? – отрешенно пробормотала Дженни. – Там, – невнятно ответила она, перекрутившись всем телом, чтобы рассмотреть ногу сзади. После паузы подняла глаза. – Это не моя. Там спит эта, миссис Как-Там-Ее.

– Да никакой разницы. – Племянница лежала на спине, блаженно разбросав руки-ноги. – Дай сигарету. У тебя есть?

– У меня нет. Я не курю.

Состояние ноги было удовлетворительное, и Дженни раскрутилась обратно.

– Не куришь? Почему?

– Не знаю, – сказала Дженни. – Просто не курю.

– Посмотри, может, у Евы где-нибудь завалялись. – Племянница приподняла голову. – Глянь в ее багаже, она не обидится.

Белокурая мягкость Дженни в поисках не преуспела.

– У Пита есть, – после паузы отметила она. – Перед отъездом купил двадцать пачек, нарочно чтобы на лодку взять.

– Двадцать пачек? Боже мой, куда, он думал, мы собрались? Кораблекрушения, видимо, боялся.

– Наверно.

– Гаврииловы штаны, – сказала племянница. – И больше он ничего не взял? Только сигареты? А ты что взяла?

– Гребень, – Дженни через голову стягивала грязное платьице, и голос звучал глухо, – и помаду. – Она встряхнула дремотными золотистыми волосами и уронила платье на пол. – Но у Пита есть, – повторила она и ногой пнула платье под туалетный столик.

– Я поняла, – откликнулась племянница. – И у мистера Фэрчайлда. И у стюарда, если Марк Фрост все не растащил. И я видела, что капитан тоже курит. Но мне от этого пользы ноль.

– Это да, – безмятежно согласилась Дженни.

Белье у нее было очень розовое и от плеч до колен увивало ее ленточками и оборочками. Кое-какие она ослабила, сладко-розово выпросталась и бросила белье под столик.

– Ты же не оставишь там? – спросила племянница. – Повесила бы на стул.

– На стул вешает миссис… миссис Уайзмен.

– Ты первая пришла; забери стул себе. Или вон на крючки за дверью повесь.

– Крючки? – Дженни оглянулась на дверь. – А… Да, пожалуй, можно.

Она содрала с себя чулки и выложила на туалетный столик. Затем взяла зеркальце и гребень. Гребень пробороздил ее волосы, мягкие волосы, с тихим шорохом, словно шелковым, и они обняли божественное тело Дженни ангельским нимбом. В каюту проникли далекая виктрола, мерный топот, плеск воды.

– У тебя странная фигура, – после паузы флегматично отметила племянница, наблюдая за Дженни.

– Странная? – переспросила та, с мягкой воинственностью вскинув глаза. – На себя посмотри. У меня хотя бы ноги не птичьи.

– У меня тоже, – благодушно ответила племянница, лежа навзничь. – Ноги у тебя нормальные. Но ты немножечко полновата для таких ног; великовата сзади.

– Ну а что? Я же не сама так сделала.

– Да-да, конечно. Если тебе самой нравится, тогда и нормально.

Без явного усилия Дженни вывихнула себе бедро и посмотрела вниз через плечо. Потом повернулась боком и приняла безмолвное подношение зеркала. Утешившись, сказала:

– Конечно нормально. Когда-нибудь спереди стану еще больше.

– Я тоже… когда надо будет. Но тебе-то зачем?

– Боже мой, – сказала Дженни, – да у меня, наверно, целый выводок наплодится. И вообще, они же такие лапушки.

К ним спускался бубнеж виктролы, мелодичный и гнусавый, и мерный топот ног синкопировал с плеском волн. Лампочка была маленькая и тусклая, утопленная в подволок, и Дженни с племянницей сошлись на том, что да, они розовенькие лапушки. Дженни весьма ощутимо нацелилась в постель, и племянница сказала:

– А ночную сорочку ты не носишь?

– Я не могу надеть то, что мне дала миссис Как-Там-Ее, – ответила Дженни. – Ты обещала одолжить мне что-нибудь, да только не одолжила. Если б я рассчитывала на тебя, наверное, сейчас была бы в десяти милях отсюда и добиралась до дома вплавь.

– Уж это точно. Но это ведь не важно, в чем ты спишь?.. Выключи свет.

Свет розовым проследовал за Дженни, розовым скользнул по ней, когда она послушно обернулась к выключателю у двери. Племянница лежала на спине, глядя на голую лампочку. Ангелическая нагота Дженни исчезла из ее поля зрения, и вот племянница уже смотрела в пустоту со смутным отверстием, смутно расположенным прямо в центре, а позади отверстия, налившись лунным светом, бледнело небо.

Босые ноги Дженни слегка прошуршали по голым половицам, и она подошла, тихонько дыша в темноте, и из темноты возникла ее рука. Племянница сдвинулась к переборке. Круглое отверстие в центре темноты чем-то заслонилось, потом явилось вновь, и, мягко, белокуро, сосредоточенно дыша, Дженни осторожно забралась в койку. И все равно стукнулась головой, легонько, и с безмятежным удивлением вскрикнула: «Ой». Койка чудовищно вздыбилась и заскрипела; иллюминатор вновь исчез, потом койка застыла, а Дженни тихо и резко выдохнула.

Потом она снова заворочалась, и племянница сказала:

– Уймись, а? – и локтем пихнула бескостное, обнаженное изобилие Дженни.

– Я еще не устроилась, – без обиды ответила Дженни.

– Ну так устраивайся и хватит дрыгаться.

Дженни вяло растеклась.

– Вот теперь устроилась, – наконец сказала она. И снова вздохнула – получился откровенный зевок.

Над головой монотонно топтопали ноги. Снаружи, в бледной тьме, вода плескалась о корпус яхты. Из тесной каюты мало-помалу ушла жара; свет выключили, и жаркий отлив постепенно уползал, и в нем не было звуков, кроме их дыхания. Ни единого звука.

– Надеюсь, этот, которого я убила, был последний, – пробормотала Дженни.

– Господи, да, – согласилась племянница. – На этом празднике жизни и от людей-то деваться некуда… А представь вечеринку с целой яхтой мистеров Талльяферро.

– Это который?

– Уже забыла? Как же так? Этот человечек, который странно разговаривает и тебя лапает, ужас какой вежливый. Не понимаю, как можно забыть настолько вежливого человека.

– Ах да, – припомнила Дженни, а племянница сказала:

– А как же Пит?

Дженни на миг совершенно застыла. Потом невинно переспросила:

– А что Пит?

– Он же на тебя злится из-за мистера Талльяферро?

– Пит – он, пожалуй, ничего.

– И ты все время окружаешь себя мужчинами? – с любопытством спросила племянница.

– Что-то же делать надо, – парировала Дженни.

– Чушь собачья, – грубо ответила та. – Собачья чушь. Ты любишь, когда тебя щупают. Вот почему. Да?

– Ну, я не прочь, – ответила Дженни. – Я как бы привыкла, – объяснила она.

Племянница тихонько фыркнула, и Дженни повторила:

– Что-то же делать надо?

– О священный алтарь собачьей чуши, – сказала племянница. И во тьме с омерзением взмахнула рукой. – Женщины! Вот у Дороти Джеймисон наверняка в голове то же самое. А ты берегись: по-моему, она хочет увести у тебя Пита.

– Ой, Пит – он ничего, – безмятежно повторила Дженни. И опять застыла. Вода плескалась прохладно и смутно. Дженни вдруг доверительно понизила голос: – А знаешь, чего ей от Пита надо?

– Нет. Чего? – тут же спросила племянница.

– Ну… Что она вообще за девица? Ты с ней давно знакома?

– Чего ей надо от Пита? – не отступила та.

Дженни помолчала. Затем с чопорным неодобрением выпалила:

– Ей надо, чтобы Пит ей позировал.

– Так. И?

– И все. Ей надо, чтобы Пит позировал ей для картины.

– По-моему, обычно она именно так и охмуряет мужчин. И что тебя смущает?

– Его так не охмуришь. Пит к такому непривычный, – чопорно ответила Дженни.

– Если ему неохота тратить время, я его понимаю. Но что вас так удивляет? Если она просто напишет его портрет, отравление свинцом ему не грозит.

– Может, вам всем и ничего. Но Пит говорит, он не покажется чужой женщине без одежды. Он к такому непривычный.

– А, – отметила племянница. И затем: – Она хочет, чтобы он позировал так?

– Да ведь только так и позируют? Ню? – Дженни произнесла «ну».

– Боже правый, а картин с одетыми людьми ты никогда не видела? С чего ты взяла? Кино насмотрелась?

Дженни не ответила. Потом вдруг сказала:

– И вообще, одетые всегда старухи или какие-нибудь мэры. И, короче, я думала…

– Что ты думала?

– Ничего, – ответила Дженни, а племянница сказала:

– Пит пускай выкинет эту мысль из головы. Скорее всего, она хочет написать его обыкновенно, респектабельно, чтобы не смущать. Я ему завтра скажу.

– Да не надо, – поспешно возразила Дженни, – я сама скажу. Ты вообще не думай.

– Ладно. Как хочешь… Жалко, сигарет нет.

Некоторое время они полежали молча. Вода снаружи шелестела по корпусу. Виктрола пока что притихла, а танцоры угомонились. Дженни в темноте снова заворочалась, перевернулась на бок, лицом к племяннице.

– Слушай, – сказала она, – а что твой брат мастерит?

– Гусь? Так ты бы сама его спросила.

– Я и спросила, но…

– Что?

– Но он не сказал. То есть я не помню.

– А что сказал, когда ты спросила?

Дженни кратко поразмыслила.

– Он меня поцеловал. Я и оглянуться не успела, а он похлопал меня сзади и велел зайти попозже, а то у него совещание, – что-то такое.

– Гаврииловы штаны, – буркнула племянница. И рявкнула: – Слушай меня: Джоша не тронь, поняла? Тебе что, мало Пита с мистером Талльяферро? Надо еще морочить голову детям?

– Не буду я морочить голову никаким детям.

– Да уж, пожалуйста, не надо. Хотя бы Джоша не тронь. – Она локтем уперлась в мягкую наготу Дженни. – Подвинься чуток. Господи, женщина, никакого представления о приличиях. Ляг на свою половину, а?

Дженни снова перекатилась на спину, и они тихо полежали бок о бок в темноте.

– Слушай, – вскоре заговорила Дженни, – мистер… этот вежливый…

– Талльяферро, – подсказала та.

– …Талльяферро. А машина у него, интересно, есть?

– Не знаю. Спроси у него. Чего ты меня все спрашиваешь, кто что мастерит и у кого что есть?

– Лучше всех таксисты, – невозмутимо продолжала Дженни. – Бывает, таксомоторы у них есть, а больше ничего и нету. Тогда они просто везут тебя кататься.

– Не знаю, – повторила племянница. – Слушай, – вдруг сказала она, – а что ты ему сказала днем?

Дженни ответила:

– А. – Некоторое время безмятежно и ровно подышала. Потом заметила: – Ты же вроде сама там была, за углом.

– Да. Что это было? Повтори.

Дженни повторила. Племянница повторила за ней.

– Что это значит?

– Не знаю. Случайно запомнила. Не знаю, что значит.

– Красиво, – сказала племянница. – Ты же не сама сочинила?

– Нет. Мне один мужик сказал. Мы были на Маркет, пили кофе – мы с Питом, моя подружка и еще один мужик. Мы в тот день плавали на лодке в Мандевилл, искупаться и потанцевать. Там, кстати, какой-то человек в тот день утоп. Пит с Тельмой, подружкой моей, и Рой, мужик подружкин, сами видели. А я не видела, меня с ними не было. Я не пошла купаться – слишком солнечно. Я считаю, блондинкам не надо так загорать, как брюнетки загорают.

– Это почему еще? А что же?..

– А, ну да. Короче, я не ходила купаться, когда кто-то утоп. Я их ждала и разговорилась со странным человеком. Низенький такой, весь черный…

– Негр?

– Нет. Белый, только ужасно загорелый и в обносках – ни галстука, ни шляпы. И он говорил всякие странные вещи. Сказал, что мое пищеварение – невиданный шедевр и что если у меня на платье лопнут бретельки, стране грозит опустошение. Еще сказал, что он по роду занятий лжец и получает за это неплохие деньги – хватит купить «форд», как только заплатят. По-моему, он был полоумный. Не опасный, просто полоумный.

Племянница полежала тихо. Раздумчиво заметила:

– Ты и правда выглядишь так, будто тебя кормят хлебом с молоком и каждый день укладывают в кроватку на закате… А как его звали? Он сказал? – вдруг спросила она.

– Да. Его звали… – Дженни поразмыслила. – Я запомнила, потому что он был очень странный. Его звали… Уокер, что ли, или Фостер.

– Так Уокер или Фостер?

– Наверное, Фостер – я запомнила, потому что начинается на «ф», как другое имя моей подружки, Франсес. Тельма Франсес, но она не зовется обоими. Только, кажется, не Фостер, потому что…

– То есть ты не помнишь.

– Да нет, я помню. Погоди… А, точно: Фолкнер, вот как.

– Фолкнер? – в свою очередь поразмыслила племянница. – Впервые слышу, – наконец решительно сказала она. – И это он тебе сказал?

– Нет. Это уже потом было, когда мы вернулись в Н. О. Этот полоумный тоже поехал с нами на лодке. Разговорился с Питом и Роем, пока мы с Тельмой приводили себя в порядок внизу, и потанцевал с Тельмой. А со мной не стал – сказал, что танцует не очень и ему надо сосредоточиваться на музыке. Мол, с Роем, Тельмой или Питом он танцевать сможет, а со мной нет. Вот полоумный, да?

– У тебя все выходят полоумными. А который тебе это сказал?

– А, ну да. В общем, мы были на Маркет. Народу уйма, воскресный вечер, и там были еще другие мужики. Один такой щеголь, и я на него как бы смотрела. Пит зашел в лавку за сигаретами, а мы с Тельмой и Роем стояли в толпе, кофе пили. И я как бы смотрела на этого красивого мужика.

– Так. Ты на него как бы смотрела. Продолжай.

– Ладно. И этот красивый мужик притерся ко мне сзади и со мной заговорил. Между нами с Роем сидел какой-то человек, и этот мужик, который со мной говорил, сказал: «А этот с тобой?» – в смысле тот, который рядом сидел, и я сказала, что нет, я не знаю, кто это. А этот мужик говорит, мол, поехали, у меня снаружи машина стоит… У Питова брата куча машин. Одна та же, что у Пита… Потом… Да, точно, я говорю, куда мы поедем, а то мой старик не любит, когда я хожу с чужими, а мужик говорит, мол, он не чужой, тут любой мне скажет, кто не помню как зовут такой, я забыла, как его звали. И я говорю, спроси лучше Пита, можно ли мне поехать, а он говорит: «Какого еще Пита?» А рядом с нами стоял большой такой мужик. Большой, как стивидор, и тут он как раз на меня опять посмотрел. Минутку посмотрел, и я как бы поняла, что скоро он опять посмотрит, и я сказала этому мужику, что большой и есть Пит, а когда большой на минутку отвернулся, этот вот мужик мне и сказал. Потом большой опять на меня посмотрел, а тот мужик, который это сказал, как бы взял и утек. Ну, я встала, пошла к Тельме с Роем, а вскоре и Пит вернулся. Вот так я это и услышала.

– В общем, это красиво. Слушай… А можно я как-нибудь тоже это скажу?

– Ладно, – согласилась Дженни. – Можно. А что ты такое тете своей говоришь? Что-то надо выбирать?

Племянница повторила.

– Тоже красиво, – великодушно похвалила Дженни.

– Скажи? Давай так: ты мне разрешишь иногда говорить твое, а сама можешь говорить мое. Давай?

– Ладно, – снова согласилась Дженни, – договорились.

Вода неустанно плескалась и шелестела в бледной темноте. Свод низкого подволока прямо над койкой как будто слегка давил, но гнет рассеивался в относительной обширности каюты, в темноте с круглым отверстием где-то смутно в центре. Луна взобралась выше, и нижний изгиб латунной рамы иллюминатора превратился в тонкий серебристый серп, точно еще одна новенькая луна.

Дженни снова зашевелилась, заворочалась у племянницы под боком, неизъяснимо дыша ей в лицо. Племянница лежала, плечом чувствуя безвольную наготу Дженни; согнув руку, тылом ладони медленно погладила перекат ее бока. Медленно, туда и сюда, а Дженни лежала, простертая и податливая, как кошка. Медленно, туда и сюда и туда…

– Люблю плоть, – пробормотала племянница. – Теплая и гладкая. Жить бы мне в Риме… гладиаторы в масле… Дженни, – вдруг спросила она, – а ты невинна?

– Конечно, – тут же испуганно ответила Дженни. Немножко полежала в вялом изумлении. – То есть, – сказала она, – я… да. То есть да, конечно да. – В безвольном удивлении сумрачно поразмыслила, а затем ее тело растеряло вялость. – Но, слушай…

– Ну, – вынесла вердикт племянница, – я бы и сама ответила примерно так же.

– Слушай, – вопросила Дженни, совершенно проснувшись, – ты зачем спросила?

– Посмотреть, что ты скажешь. Вообще-то, это не важно. Я знаю кучу девушек, которые говорят, что они нет. И, по-моему, не все они врут.

– Может, кому и не важно, – чопорно возразила Дженни, – а вот я такого не одобряю. Я считаю, девушка теряет уважение мужчины, если она склонна к пом… пром… В общем, я такого не одобряю. И считаю, что ты не имела права меня спрашивать.

– Боже правый, ты прямо как гёрлскаут. А Пит не пытался тебя уговорить?

– Ты зачем мне такие вопросы задаешь?

– Хочу посмотреть, что ты скажешь. По-моему, это не повод гоношиться. Тебя, Дженни, слишком легко шокировать, – сообщила ей племянница.

– А кого это не шокирует? Если хочешь знать, что люди скажут, когда их спросишь, спросила бы сама себя. Вот тебя кто-нибудь спрашивал?

– Насколько я помню, нет. Но я бы…

– Так ты-то сама?

Племянница на миг застыла.

– Что я сама?

– Ты невинна?

– Ну конечно невинна, – огрызнулась племянница. И приподнялась на локте. – То есть… Нет, слушай…

– Ну, я бы и сама ответила так же, – с безмятежным ехидством отозвалась Дженни из темноты.

Племянница застыла на дрожащем локте над сладким, ровным дыханием Дженни.

– Да какое тебе… то есть… Ты слишком внезапно спросила, – затараторила она. – Я даже не думала, что меня могут спросить.

– Вот и я. Ты спросила внезапнее.

– Но это же совсем другое дело. Мы же говорили про тебя. Про меня мы даже не думали. Ты очень внезапно спросила – мне пришлось так ответить. Это нечестно.

– Вот и мне пришлось. Для тебя нечестно и для меня нечестно.

– Нет, это совсем другое дело. Я должна была ответить, что я нет, вот прямо с ходу.

– Ладно, давай тогда я спрошу не внезапно: а ты сама?

Некоторое время племянница тихонько полежала.

– То есть так, чтобы точно?

– Да. – Дженни сосредоточенно подышала теплом ей в лицо.

Племянница еще немножко полежала. После паузы сказала:

– Да ч-черт бы. – А затем: – Да, я да. Оно того не стоит – врать.

– Вот и я так думаю, – самодовольно согласилась Дженни.

И безмятежно умолкла в темноте. Племянница подождала, потом резко спросила:

– Ну? А ты-то?

– Конечно да.

– То есть так, чтобы точно. Ты же сама сказала, что точно, да?

– Конечно да, – повторила Дженни.

– Ты нечестно играешь, – упрекнула ее племянница. – Я же тебе сказала.

– Так и я тебе сказала.

– Честно? Клянешься?

– Конечно да, – вновь повторила Дженни в этой своей бойкой и опустошительной безмятежности.

Племянница сказала:

– Да черт бы. – И тихонько фыркнула.

Они молча полежали бок о бок. На палубе тоже все умолкло, но в темноте как будто притаился упрямый бледный призрак синкоп и неутомимого топота. Дженни с удовольствием пошевелила пальцами ног. Вскоре спросила:

– Ты злишься, да?

Нет ответа.

– У тебя тоже хорошая фигура, – примирительно высказалась Дженни. – По-моему, у тебя прямо чудесная фигурка.

Но на лесть племянница не поддалась. Дженни вновь испустила неизъяснимый вздох, исполненный молока и меда. И сказала:

– А твой брат студент? У меня есть знакомые студенты. Из Тулейна. По-моему, студенты лапушки. Одеваются гораздо хуже Пита… неряхи. – Она еще подумала. – Как-то раз я пару дней носила значок братства. Твой брат, наверное, тоже?

– Гусь? Чтоб он вступал в эти захолустные клубы? Да вряд ли. Он из Йеля – ну, через месяц будет. Я поеду с ним. А там каждого встречного и поперечного не берут. Надо ждать до второго курса. Но Гусь будет вступать в клуб старших. Он эти братства в гробу видал. Господи, вот бы он хохотал, если б тебя услышал.

– Я же не знала. По-моему, куда ни вступай, все едино. А что он получит, если туда вступит?

– Ты что, глупая? Там не получаешь ничего. Просто вступаешь.

Дженни поразмыслила:

– И надо стараться, чтобы вступить?

– Три года. И даже тогда принимают не всех.

– А если вступишь, не получишь ничего, разве что значочек? Мама родная… Знаешь, что я ему завтра скажу? Я ему завтра скажу, что лучше пусть выбирает шкоты – его… его… Как там дальше?

– Ой, помолчи лучше и ляг на бок, – огрызнулась племянница, поворачиваясь к ней спиной. – Ты вообще ничего не понимаешь.

– Вообще ничего, – согласилась Дженни, откатившись на другой бок, и так они полежали спиной друг к другу, чуть-чуть соприкасаясь задами, как дети. – Три года… Мама родная.

* * *

Фэрчайлд не вернулся. Но она знала, что они не вернутся: она даже не удивилась, и ее вечеринка вновь выродилась в бесконечную карточную партию. Миссис Уайзмен, она сама, мистер Талльяферро и Марк. Вытянув шею, она различала хрупкую, пасмурную сосредоточенность Дороти Джеймисон и вульгарную искушенность молодого человека Дженни – они, болтая ногами, сидели на мостике. Вставала луна, и Питова шляпа тусклым неумолимым блеском косо перечеркивала темноту над красным глазком его неизменной сигареты. И да, вон этот чудной, застенчивый, пообносившийся мистер Гордон – грезит, как обычно, в одиночестве; и снова ее кольнули угрызения – дурно, что она его бросила одного. Остальным этот вояж хотя бы в радость, сколь ни тяжко общество друг друга. Но что ей для него сделать? Он такой сложный, ему так неловко всякий раз, когда она протягивает ему руку дружбы… Миссис Морье встала.

– Я ненадолго, – пояснила она. – Мистер Гордон… Превратности хозяйской доли, понимаете? Я побуду болваном, пока… или нет, погодите. – Она со слащавым нажимом окликнула Дороти, и та вскоре отозвалась. – Не поиграете за меня чуть-чуть? Молодой джентльмен наверняка вас извинит.

– Боюсь, что нет, – ответила мисс Джеймисон. – У меня болит голова. Прошу меня простить.

– Идите, миссис Морье, – сказала миссис Уайзмен, – мы пока найдем, чем себя занять: мы привыкли бездельничать.

– Да-да, идите, – прибавил мистер Талльяферро, – мы понимаем.

Миссис Морье оглянулась на Гордона, который прислонил свое длинное тело к поручню.

– Я правда обязана, – снова объяснила она. – Так приятно, что на некоторых можно положиться.

– Да-да, идите, – повторил мистер Талльяферро.

Когда она ушла, миссис Уайзмен сказала:

– Давайте в «рыжего пса» на пенни. У меня еще завалялось несколько долларов.

* * *

Они тихонько подошла. Он обернул к ней исхудалое лицо, отвел взгляд.

– Как тихо, как покойно, – не смутившись, начала она, прислонилась подле него к поручню и тоже посмотрела на беспокойную дрему вод, над которыми помятая луна неустанно раскидывала свой павлиний хвост, точно нитку серебряных блесток.

В еще горизонтальных лунных лучах лицо его было голым и впалым, высокомерным и почти нечеловеческим. Он недоедает, внезапно и безошибочно поняла она. Лицо, как у серебряного фавна, подумала она. Но он такой сложный, такой застенчивый…

– Столь немногие из нас находят время заглянуть внутрь и поистине узреть себя, согласитесь? Уж такую жизнь мы ведем. Лишь тот, кто творит, не утратил этого искусства – восполнять ее, проживая внутри. Вы согласны, мистер Гордон?

– Да, – кратко ответил он.

За безразмерным изгибом палубы он впереди и внизу видел форштевень яхты – чистый треугольник сплошной белизны; волны плескались о катет, разбиваясь и перемигиваясь осколками лунного света, перешептываясь тихо и неустанно. Миссис Морье повела руками – в ее кольцах зеленью затлел лунный свет.

– Жить в себе, довольствоваться собою. В мире столько несчастья… – Она вновь изумленно вздохнула. – Идти по жизни, не дозволять себе погружаться в нее, черпать вдохновение для своей Работы, – ах, мистер Гордон, как повезло вам, кто творит Искусство. Что до остальных, у нас одна надежда – что когда-нибудь, где-нибудь, как-нибудь нам повезет подарить вам это вдохновение или хотя бы создать условия для него. Но мне представляется, что и это уже самоцель. Знать, что я подарила свою крохотную долю Искусству, сколь ни скромны и доля эта, и дарительница… Даже скромной трудяге, мистер Гордон, уготована роль в великом порядке вещей: она тоже что-то отдала миру и шагала тропами богов. И я так надеюсь, что в этом вояже вы найдете нечто такое, что восполнит вам разлуку с вашей Работой.

– Да, – снова сказал Гордон, вперившись в нее надменным, неуютным взглядом.

На вид он решительно жуткий, со странным холодком внутри подумала она. Как животное; как некий зверь. Ее собственный взгляд упорхнул прочь, и она невольно оглянулась на утешительную группу за карточным столом. С мостика свешивались, невинно и ритмично болтаясь, ноги Дороти и молодого человека Дженни; на глазах миссис Морье Пит щелчком выбросил сигарету, и она, мерцая, улетела в темную воду.

– Но быть самому себе целым миром, взирать на причуды человеческие, как на кукольный театр, – ах, мистер Гордон, какой вы, должно быть, счастливый человек.

– Да, – повторил он.

Самодостаточен в городе собственной надменности, в мраморной башне своего одиночества, своей гордости и… Она является в темные небеса его жизни, точно звезда, точно пламя… О горькая и новая… Где-то внутри него неслышимо клокотал далекий и страшный смех; вся жизнь его ощерилась в презрительном хохоте, и он снова обернулся к этой пожилой даме, возложил руку ей на лицо и повернул его к лунному свету. Миссис Морье познала неизбывный страх. Не испуг – страх: состояние безвольное и трагическое, подобное грезе. Она прошептала мистер Гордон, но звука не получилось.

– Я не сделаю больно, – сурово сказал он, устремив ей в лицо взгляд, достойный хирурга. – Расскажите о ней, – велел он. – Отчего вы ей не мать? Тогда вы смогли бы поведать, каково было ее зачать, каково было носить ее во чреве.

Мистер Гордон! – сухими губами взмолилась она, не издав ни звука.

Его рука скользила по ее лицу, познавала кости ее лба, и глазницы, и хрящи носа под плотью.

– В вашем лице что-то есть – что-то прячется под этими глупостями, – продолжал он голосом ровным и холодным, а миг застывшего времени все не кончался и не кончался. Его рука ущипнула обвислую плоть возле ее рта, скользнула по размытой линии щеки и подбородка. – Я так понимаю, вам тоже выпали, что называется, скорби?

– Мистер Гордон! – наконец произнесла она, обретя дар речи.

Он так же резко отпустил ее и навис над нею в лунном свете, исхудалый, и недокормленный, и надменный, а она решила, что сейчас лишится чувств, смутно надеясь, что тогда он хотя бы постарается ее поймать, но зная, что ничего подобного он не сделает. Чувств она, впрочем, не лишилась, и луна растопыривала серебристую бескостную руку на воде, и вода, тихонько шепча, все плескалась и плескалась о дремлющий чистый корпус «Навсикаи».