То был ничтожный лоскут слегка замаранного яблочно-зеленого крепдешина, предназначенного, похоже, главным образом для того, чтобы смутно обрисовывать контуры зада Дженни, которая танцевала, лаская мягкие округлости своих боков томительно и стерильно, точно постаревшая куртизанка. Похоже, недавно она в этом наряде спала, а дополнялся он маленькой шляпкой бледной соломы и неопределенной формы, с лентой.

С безмятежной ловкостью Дженни скользила в объятиях мистера Талльяферро. Дженни и Пит только что жестоко поцапались. Ну, цапался в основном Пит. Ее же коровья, бередящая душу безмятежность лишь расплылась слезами, отчего глаза стали неизъяснимее прежнего, а затем Дженни спокойно приступила к своему изначальному плану: пока она здесь, веселиться до упаду. Хлопнуть дверью и уйти в ночь Пит не мог – мог только закатывать ей скандалы, или дуться, или, может, ударить. Однажды он так и поступил, тем самым по доброй воле отдавшись ей в рабство. Ей, в общем, даже понравилось…

За пределами света, за пределами звуков виктролы, во тьме, негромко и неумолчно звучала вода; в вышине – мутные, сонные звезды. Дженни безмятежно танцевала, не потревоженная бесконечным потоком тихих слов, который мистер Талльяферро изливал ей в шею, и почти не замечала, как его рука снова и снова рисует кружочек у нее на пояснице.

– Славная, да? – сказал своему спутнику Фэрчайлд; оба вышли подышать и стояли у вершины сходного трапа. – Такая мягкая, и глупая, и юная. Ничего не делает и в то же время бередит; непростая. – Некоторое время он на них посмотрел и прибавил: – Блестящий пример гибели Великой Иллюзии.[31]

– Что у Талльяферро не клеится? – спросил семит.

– Он питает иллюзию, будто женщин можно соблазнять. А нельзя. Они тебя просто выбирают.

– И тогда помоги тебе Золотой Телец,[32] – подхватил тот.

– Да еще словами, – продолжал Фэрчайлд. – Словами, – кровожадно повторил он.

– Ну а почему нет? С женщинами что одно, что другое. И не тебе принижать слова – ты принадлежишь к тому биологическому виду, над чьими поступками только слова и властны. Слово, а не объект свергает королей и партии, толкает к крестовым походам против порока; Объект – лишь символ Слова. И мало того: вообрази, в какую мы с тобой угодили бы передрягу, если бы не слова, если бы мы лишились веры в слова. Мне бы целыми днями нечем было заняться, а тебе пришлось бы работать или помереть с голоду. – Семит помолчал; Дженни все скользила и замирала, ублажая свою мягкую юную безмятежность. – И вообще, его иллюзия питает не хуже твоей. Да и моей.

– Это я понимаю, но моя и твоя не настолько нелепы.

– С чего ты взял? – Фэрчайлд не нашелся с ответом, и семит продолжил: – В общем-то, не важно, во что ты веришь. Человека питают не просто убеждения – его питает любое убеждение. Во что бы ты ни верил, это кого-то будет раздражать, но сам ты за свою веру встанешь под знамена, истечешь кровью и умрешь, невзирая на законы, огонь, воду и чертовы зубы. А те, кто умирает за идеалы, погибнут за любой идеал, и чем он вульгарнее, тем быстрее они встанут под знамена. И будут счастливы. Это промысел Провидения – так оно старается, чтоб эти люди не сидели без дела. – Он пососал сигару, но она погасла. – Знаешь, кто сегодня счастливейший человек в мире? Муссолини, кто же еще? А знаешь, кто следующие? Бедолаги, которых убьют во имя его кесаревой иллюзии. Впрочем, ты их не жалей: если б не Муссолини со своей иллюзией, народился бы кто другой со своим идеалом. Я думаю, это все для удобрения почвы. И могло быть гораздо хуже, – прибавил он. – Мало ли? Они могли бы всем скопом эмигрировать в Америку и угодить в лапы Генри Форду… Так что ты перед Талльяферро нос не задирай. По-моему, его нынешняя иллюзия с ее предметом весьма очаровательна, немногим меньше, чем ее желанный финал, – чего не скажешь о твоей. – Он поднес к сигаре спичку. Его сосущее, сосредоточенное лицо внезапно возникло из темноты и так же внезапно исчезло. Он щелчком отправил спичку в общем направлении лееров. – И ты, бедный чувствительный евнух, ты, вопреки этому сволочному хирургу и стенографу, которого зовешь своей душой, – жалеешь ли ты о поцелуях во тьме и нежной, сладкой глупости молодой плоти?

– Черт бы все побрал, – ответил Фэрчайлд. – Пошли еще выпьем.

Друг его, человек добрый и тактичный, не сказал ему «я же говорил».

* * *

Миссис Морье перехватила их на подходе к трапу.

– Вот вы где! – бодро вскричала она, завладев их локтями. – Пойдемте, давайте немножко потанцуем. Нам нужны мужчины. Ева увела Марка у Дороти, и у той нет партнера. Пойдемте, мистер Фэрчайлд; и Джулиус.

– Мы вернемся, – ответил Фэрчайлд, – вот разыщем Гордона с майором – и мигом назад.

– Нет-нет, – успокоила она, – мы пошлем за ними стюарда. Пойдемте.

– Мы лучше спустимся, – поспешно возразил Фэрчайлд. – Стюард весь день вкалывал, наверняка устал. А Гордон у нас довольно застенчив – может и не прийти, если вы пошлете за ним слугу.

Она в сомнениях разжала хватку, уставив на них круглое изумленное лицо.

– Но вы же?.. Пожалуйста, возвращайтесь, мистер Фэрчайлд.

– Ну а то, ну а как же, – отвечал он, торопливо спускаясь.

– Джулиус, – беспомощно окликнула миссис Морье.

– Приведу их через десять минут, – пообещал семит, шагая за Фэрчайлдом.

Миссис Морье глядела им вслед, пока не скрылись, затем отвернулась. Дженни и мистер Талльяферро по-прежнему танцевали, как и миссис Уайзмен с призрачным поэтом. Мисс Джеймисон, лишившись партнера, сидела за карточным столом и раскладывала пасьянс. Миссис Морье смотрела, пока не доиграла пластинка. После чего решительно объявила:

– Давайте-ка поменяемся партнерами, пока мужчины не пришли.

Мистер Талльяферро послушно отпустил Дженни, и Дженни, отпущенная, сначала постояла, потом отдрейфовала прочь по палубе, мимо этого высокого урода, одиноко опиравшегося на поручень, а дальше из теней заговорила племянница:

– Ты в постель?

Дженни остановилась и, обернувшись на голос, различила смутный отблеск Питовой шляпы. И зашагала дальше.

– Угум, – ответила она.

Просыпалась луна – поблекшей, неумолимой Венерой восставала из темных вод.

Вскоре появилась тетка – она рыскала по палубе, нервно заглядывая в затененные шезлонги и сумеречные углы, неумолимая и бестактная, как легкая простуда.

– Господи боже, чего еще от нас хотят? – простонала племянница. И вздохнула: – Вот уж эта женщина умеет устроить, чтоб у всех жизнь забила ключом.

– Чтоб мы небось танцевали, – ответил Пит.

Злые и острые поля его шляпы блеснули тускло в лунном свете, точно заостренные зубы, точно литографическая пасть атакующей акулы.

– Небось. Слушай, я драпаю. Задержи ее как-нибудь, а еще лучше – и сам беги. – Племянница вскочила. – Ну пока. До за… А, ты тоже идешь?

Они шагнули за палубную надстройку и распластались по переборке, прислушиваясь к нервному рысканью миссис Морье; стиснув ладонь Пита в рассуждении его предостеречь, племянница выглянула, вытянув шею.

– Там еще и Дороти бродит, – прошептала она, втянула голову, и оба распластались по переборке еще теснее, крепко сцепив руки, а две следопытки прошли мимо, то и дело останавливаясь и осматривая каждую щель.

Однако обе в конце концов удалились, скрылись с глаз, и племянница выпростала пальцы, повернулась и, повернувшись, ткнулась в плечо Пита и весь его темный силуэт, увенчанный лихим заломом шляпы.

Пауза – два фехтовальщика перед схваткой, – затем Питова рука уверенно шевельнулась, а другая обхватила племянницу за плечи приемом, который запрокинул ей лицо. Племянница так застыла, что Пит остановился – уверенность на миг оставила его, – и в этой паузе ему под подбородок без нажима, однако жестко уперся твердый локоть.

– Саксофону своему так сделай, – невозмутимо посоветовала племянница.

Его рука вновь шевельнулась и поймала ее запястье, однако племянница по-прежнему локтем упиралась ему в трахею, давила все сильнее, и он попытался оттолкнуть ее руку, и оба застыли и напружинились. Подошел еще кто-то, и Пит отпустил ее, но не успели оба нырнуть за угол, как их заметила мисс Джеймисон.

– Это кто тут? – раздался ее высокий и пасмурный голос. Она шагнула ближе и вгляделась. – А, узнаю Питову шляпу. Вас ищет миссис Морье. – Она снова подозрительно вгляделась в обоих. – Что это вы тут делаете, ребята?

– Прячемся от тети Пэт, – ответила племянница. – А теперь она чего от нас хочет?

– Да, собственно… ничего. Она… нам надо быть общительнее. Вы не согласны? Мы, между прочим, даже не собираемся вместе. Короче говоря, она хочет видеть Пита. А ты не пойдешь?

– Я в постель. А Пит пускай идет, если готов рискнуть.

Племянница отвернулась. Мисс Джеймисон возложила ладонь Питу на рукав.

– Так ты не против, если я похищу Пита? – с нажимом спросила она.

– Я не против, если он не против, – отвечала племянница. И зашагала прочь. – Доброй ночи.

– Эту девчонку надо бы выпороть, – злобно отметила мисс Джеймисон. И продела руку Питу под локоть. – Пойдемте, Пит.

* * *

Слушая, как их шаги удаляются к огням и бестолковому занудству виктролы, племянница стояла и босой подошвой потирала голень. Потирала ритмично, вверх-вниз, глядя на воду, где уже растопыривала свою бледную бескостную руку луна… Ступня перестала двигаться, и на миг племянница застыла вовсе без движения. Потом, стоя на одной ноге, задрала другую. Пальцы нащупали твердый бугорок, слегка воспаленный. Гаврииловы штаны, прошептала она, они снова нас нашли. Но делать было нечего – только ждать, когда придет буксир.

– И найдет груду обглоданных костей, – вслух прибавила она.

И зашагала по палубе, а у трапа вновь остановилась.

У лееров стоял Дэвид, и его рубаха белела в ровном лунном свете против темного берега. Племянница приблизилась, босая и беззвучная.

– Привет, Дэвид, – тихо произнесла она и облокотилась на поручень подле него, сгорбив плечи и скрестив ноги так же, как он. – Хорошо бы сейчас оказаться на нашей горе, глядеть сверху на озеро и лодочки с огоньками, да? Зато мы будем там следующим летом, ровно через год. И везде, где ты побывал. Ты же узнал всякое хорошее? Когда вернемся, я тоже буду знать.

Она посмотрела вниз, на темную, неустанную воду. Вечно подвижная, вечно новая вода, и она дробила лунный свет на крохотные, летучие серебряные крылышки, и они вздымались, и опадали, и менялись.

– Мне бы туда, – сказала племянница, – поплавать в лунном свете… Ты же утром не забудешь?

Нет, сказал он, глядя на ее скрещенные худые руки и стриженую макушку.

– Слушай, – она подняла глаза, – я знаю что: пошли сейчас.

– Сейчас?

– Когда луна повыше встанет. Прямо сейчас мне тетя Пэт все равно не разрешит. Но около полуночи, когда все лягут. Давай? – Он посмотрел на нее – так странно посмотрел, что она резко спросила: – Что такое?

– Ничего, – в конце концов ответил он.

– Ну, тогда встретимся около полуночи. Я тебе принесу купальный костюм Гуся. Только не забудь.

– Не забуду, – повторил за ней он.

А когда она подошла к трапу и оглянулась, Дэвид по-прежнему смотрел на нее странно. Но она недолго гадала, что бы это значило.