Настал час, решительно невыносимый для молодых и деятельных: сразу после обеда в летний день. Все остальные где-то дремали – поговорить не с кем, заняться нечем. Утром было не так жарко, хотя небо осталось чистым, а волны все накатывали под ровным ветром, шлепая «Навсикаю» по уютному боку и бурля, а затем рассеивались и умирали, пенясь и мелея на пляже под неподвижным древесным палисадом.

Племянница свешивалась с носа яхты, наблюдая за волнами. Они убывали; к закату их вообще не останется. Но временами накатывала большая волна, восхитительно взрываясь брызгами. Платье билось о голые ноги, и племянница смотрела вниз, в неутомимую воду, уговаривая себя сходить за купальником. Но если я искупаюсь сейчас, я устану, а когда купаться пойдут остальные, мне будет нечем заняться. Она смотрела в воду, наблюдала, как она подступает, и движется, и меняется, наблюдала, как режут волну провисшие якорные канаты, спиной ощущала ветер.

Потом ветер задул ей в лицо, и она еще побродила по палубе и, зевая, остановилась возле рубки. Внутри никого. Ну правильно, рулевой с утра пораньше отправился вызвать буксир. Она вошла, с интересом осмотрела рычаги. Опасливо потрогала штурвал. Нормально поворачивается: видимо, починили, что уж у них там сломалось. Она сняла руку со штурвала, опять с надеждой оглядела рубку, и взгляд зацепился за висящий на гвоздике бинокль.

В бинокль она увидела двухцветное пятно, но под ее пальцами оно тут же превратилось в деревья – пугающе четкие, листик к листику и ветка к ветке, а гирлянды ржаво-зеленого мха стали бородами задумчивых козлов, что жевали жвачку среди деревьев, над желтой полосой пляжа и заносом пены, в которой солнце развесило маленькие неуловимые радуги.

Племянница некоторое время смотрела, завороженная, затем медленно перевела окуляры, и волны проскользнули мимо на расстоянии вытянутой руки, плеща и пенясь; когда она перевела окуляры еще дальше, в глаза чудовищно скакнул поручень, а на поручне – безымянный предмет, как раз в этот миг один за другим извергавший из себя круглые желтые чаши. Эти желтые штуки упали в воду, вроде бы совсем близко, но беззвучно, и когда она снова перевела бинокль, предмет, извергший их, исчез, а вместо него возникла мужская спина, протяни ладонь – и коснешься.

Племянница опустила бинокль, и мужская спина отскочила прочь, оказавшись спиной стюарда с мусорным ведром, и тут племянница догадалась, что это были за желтые чаши. Она снова поднесла бинокль к глазам, и стюард неожиданно и немо прыгнул к ней – только руку протяни. Она окликнула: «Эй!» – и когда он остановился и обернулся, лицо у него было яснее ясного. Она помахала, но он посмотрел лишь мгновение. А потом ушел и куда-то свернул.

Она повесила бинокль обратно на гвоздик и пошла туда, где стюард исчез. Шагнула к трапу, увидела под углом, как за дверью камбуза он ходит туда-сюда, моет обеденные тарелки, и села на верхнюю ступень. Рядом было окошко, а стюард склонился над раковиной, и свет падал прямо на его темноволосую голову. Племянница наблюдала за ним тихо, сосредоточенно, но не грубо – смотрела, как ребенок, пока он не поднял голову и не увидел ее загорелое серьезное лицо, кругло обрамленное иллюминатором.

– Привет, – сказала она.

– Привет, – так же серьезно ответил он.

– Тебе все время надо работать, да? – спросила она. – Мне, кстати, понравилось, как ты вчера нырнул. Прямо в одежде. Мало кому хватает мозгов нырять подальше от винта. Как тебя зовут?

Дэвид Уэст, сказал он ей, поскреб кастрюлю и плеснул туда воды. От воды поднимался пар, а в ней бултыхался брусок толстого и зверского на вид хозяйственного мыла. Племянница сидела, подавшись к иллюминатору, и ладонями растирала голые икры.

– Жалко, что тебе надо работать, даже когда мы сели на мель, – отметила она. – Капитану и остальным делать нечего, только в койке валяться. Им теперь веселее, чем нам. Тетя Пэт довольно ужасная, – пояснила она. – Ты давно на нее работаешь?

– Нет, мэм. Первый рейс. Но работа простая, я не против. Как привыкнешь, так и делать особо нечего. Я и не таким занимался.

– Ой. То есть ты не… ты не постоянный кок, да?

– Нет, мэм. Не постоянный. Это мне мистер Фэрчайлд нашел работу у миссис… у нее.

– Правда? Надо же, он всех почти знает, да?

– Да?

Она посмотрела в иллюминатор, как под его щеткой заблистал закоптелый чайник. Мыло пенилось, громоздясь, как летние облака, плавало в раковине маленькими облачными отражениями.

– А ты давно с ним знаком? – спросила она. – С мистером Фэрчайлдом?

– Пару дней назад еще не был. Зашел в этот парк, где статуя, рядом с портом, и он тоже зашел, и мы разговорились, а у меня работы не было, так что он подыскал мне работу. Мне любая работа по плечу, – с тихой гордостью прибавил он.

– Правда? А живешь ты не в Новом Орлеане?

– В Индиане, – сообщил он. – Мотаюсь.

– Надо же, – сказала племянница, – вот бы и мне так, быть мужчиной. Хорошо, наверное, – куда захотел, туда и поехал. Я бы, пожалуй, работала на судах. Вот бы чем я занималась.

– Да, – согласился он. – Я там и научился стряпать – на судне.

– Не…

– Дамэм, последний рейс – по Средиземному.

– Надо же, – повторила она. – Ты же кучу всего повидал? А что ты делаешь, когда судно куда-нибудь приходит? Ты же не все время торчишь на борту?

– Немэм. Я был во многих городах. Далеко от побережья.

– Наверняка в Париже.

– Немэм, – признал он, будто отчасти извиняясь. – Вот в Париж как-то не заносило. Но в следующий…

– Я так и думала, – быстро сказала она. – А вот кстати, мужчины ездят в Европу, потому что, говорят, европейские женщины фривольны. Это правда? Европейские женщины распутные?

– Не знаю, – сказал он. – Я нико…

– У тебя, наверное, не было времени с ними развлекаться? Вот я бы так жила: если бы поехала в Европу, не тратила бы времени на женщин. Меня от этого воротит – от мальчишек в штанах широченных, чемоданы в разноцветных наклейках, привозят домой пустые коньячные бутылки и хихикают про французских девушек, и любовь у них теперь только на французском. А вот кстати, наверняка же ты видел разные горы, и прелестные городишки под горами, и старые серые стены, и разрушенные замки на горе, да?

– Дамэм. А одно место было высоко над озером. Озеро синее, как… синее, как… вода постирочная, – в конце концов сказал он. – С синькой. Когда стирают одежду, кладут в воду синьку, в деревнях так делают, – пояснил он.

– Я знаю, – нетерпеливо сказала она. – А горы вокруг были?

– Альпы, и на озере белые лодочки не больше плавунцов. И не видно, как плывут: видно только, как вода по бокам расходится. И каждый раз лодка плывет, а вода расходится и расходится, почти до обоих берегов. И можно лежать на горе – я на горе был, – лежать на спине и смотреть, как высоко-высоко над водой до заката летают орлы. А потом они все вернулись в горы.

Дэвид вперил взгляд мимо ее сурового загорелого лица, что луной маячило в круглом иллюминаторе, уже и не видя ее, а видя свое озеро цвета стирального порошка, и свои одинокие горы, и орлов на синеве.

– А потом заходит солнце, и порой кажется, как будто горы все целиком горят. Это потому, что на них лед и снег. И ночью тоже красиво, – просто добавил он, опять взявшись скрести свои кастрюли.

– Ух ты, – сказала она с глухой молодой тоской. – И вот что получаешь за то, что ты женщина. Мне-то, видимо, придется выйти замуж и нарожать стадо детей. – Она следила за ним серьезными мглистыми глазами. – Ну уж нет, – яростно сказала она. – Уговорю Хэнка, чтоб отпустил меня следующим летом. А ты не можешь тоже поехать? Ты, например, устроишь, чтобы опять туда поехать, а я вернусь домой, все улажу с Хэнком и тоже приеду. И Джош, скорее всего, захочет, а ты знаешь, где там что. Можешь?

– Пожалуй, могу, – медленно ответил он. – Вот только…

– Что только?

– Ничего, – в конце концов сказал он.

– Ну, тогда устрой так, чтобы поехать. Я тебе дам свой адрес – напишешь мне, когда выезжать и где с тобой встретиться… мы же, наверное, не сможем поехать на одном корабле?

– Боюсь, что нет, – ответил он.

– Ну, все равно хорошо. Господи, Дэвид, вот бы прямо завтра, да? А в этом озере разрешают купаться? Или, не знаю, может, лучше быть там, где был ты, смотреть сверху. Следующим летом…

Ее невидящие глаза остановились на его темноволосой занятой голове, а душа ее лежала на животе над Лаго-Маджоре, глядя на лодочки не больше плавунцов и на одиноких, надменных орлов выше Бога, что угрюмились в солнечной синеве, окруженной и замкнутой облаком гор.

Дэвид вытер свои кастрюли и сковородки и развесил начищенным рядком на переборке. Постирал посудные мочалки и повесил на переборку сушиться. Племянница наблюдала.

– Очень жалко, что тебе приходится все время работать, – вежливо посочувствовала она.

– Я уже закончил.

– Тогда пошли купаться. Сейчас должно быть хорошо. Я как раз ждала, когда кто-нибудь пойдет со мной.

– Не могу, – ответил он. – Еще осталось немножко работы, хорошо бы сделать.

– Ты же закончил? А это очень долго? Если нет, все равно пошли, я тебя подожду.

– Я, понимаете, днем не купаюсь. Я купаюсь рано утром, до того, как вы просыпаетесь.

– А вот кстати, я и не подумала. Хорошо, наверное, да? Может, возьмешь меня утром, когда соберешься? Ладно? – Он опять замялся, и она прибавила, уставив на него суровые мглистые глаза: – Ты не любишь купаться с девушками? Это ничего, со мной хлопот не будет. Я неплохо плаваю. Не придется следить, чтоб я не утонула.

– Да не в том дело, – смущенно ответил он. – Я, понимаете… у меня нет купального костюма, – выпалил он.

– А, и только-то? Я для тебя возьму у брата. Будет туговат, но должен налезть. Хочешь, сразу и принесу, если пойдешь сейчас.

– Не могу, – повторил он. – Еще кое-что нужно прибрать.

– Ну… – Она поднялась. – Не хочешь – как хочешь. Но утром-то? Ты, между прочим, пообещал.

– Хорошо, – согласился он.

– Я постараюсь проснуться. Но ты просто постучись – вторая дверь справа по коридору. – Она развернулась на беззвучных босых ногах. Опять остановилась. – Ты обещал, не забудь, – окликнула она через плечо.

А затем ее плоское мальчишеское тело исчезло, и Дэвид опять взялся за работу.

Племянница поднялась на палубу, на беззвучных ногах свернула за угол рубки и успела увидеть, как Дженни рассеяла и обратила в бегство атаку мистера Талльяферро. Никем не замеченная, племянница попятилась за угол.

* * *

Дерзость. Но Фэрчайлд сказал, что нельзя быть дерзким на словах. И как тогда быть дерзким? Поступок без слов, казалось ему, – все равно что выращивать пшеницу без зерна. Однако Фэрчайлд сказал… а он понимает людей, женщин…

Получив яхту практически в полное свое распоряжение, мистер Талльяферро беспокойно рыскал и вскоре обнаружил Дженни – та безмятежно спала в шезлонге, в тени рубки. Белокура, розова и мягка была Дженни во сне: безвольное, мягкое самозабвение вливалось в просевшие объятия холщового сиденья, как вода. Мистер Талльяферро позавидовал шезлонгу с подростковым приливом огня в сухих костях; и пока он стоял, созерцая раскинувшуюся неуклюжесть сладких бедер и голеней Дженни, нечистую ладошку, свисающую с ее бока, все его органы чуть-чуть набрякли этим приливом неизбежности, и огня, и опустошения, отчего на языке остался легкий привкус соли. Мистер Талльяферро поспешно оглядел палубу.

Он поспешно оглядел палубу, а затем, чувствуя себя довольно-таки дураком, однако дураком странно и восторженно молодым, подступил ближе и, нагнувшись, ладонью легонько обвел тяжелую вялость ее тела через холст. Затем его посетила страшная мысль, что за ним наблюдают, и в испуге, подобном приступу тошноты, он рывком распрямился, глядя на закрытые глаза Дженни. Но веки ее лежали в тени, бледная прозрачная голубизна затеняла щеки, и дыхание ее было точно ровный ветерок, недавно пролетевший над подкисшим молоком. Однако мистер Талльяферро все еще чувствовал на себе взгляд и стоял настороженно, прикидывая, что бы такого сделать, какой непринужденный жест тут уместен. В конце концов хаос в мозгу подсказал сигарету. Но сигарет при нем не было и, по-прежнему подгоняемый этой нуждой, он рванул прочь от Дженни к себе в каюту.

Племянник еще спал в койке, и, дыша довольно быстро, мистер Талльяферро взял сигареты, а затем постоял перед зеркалом, разглядывая свое лицо, ища в нем лихость, беспутство. Лицо, однако, хранило привычную гримасу вежливого, легкого смятения, и он пригладил волосы, думая о сладко, безвольно прогнувшемся холсте шезлонга… да, почти у него над головой… В припадке страха, что она проснулась и встала, ушла, он ринулся на палубу. С усилием заставил себя шагать степеннее, провел рекогносцировку. Все хорошо.

Сигарету он выкурил короткими, нервными затяжками, слыша стук своего сердца, чувствуя на языке эту теплую соль. Да, рука его взаправду дрожала, и он принял непринужденную позу, оглядывая воду, и небо, и берег. А потом сдвинулся с места и так же непринужденно прошагал туда, где все спала Дженни, – ничего не изменилось в ее распростертом самозабвении, мягком, и отрешенном, и устрашающем.

Мистер Талльяферро склонился к ней. Потом встал на одно колено, потом на оба. Дженни неизъяснимо спала, сладко и ровно дыша ему в лицо… успеет ли он в крайнем случае вскочить?.. он поднялся и огляделся, на цыпочках пересек палубу, подхватил еще один шезлонг, на цыпочках же перенес его к Дженни и сел. Но шезлонг предназначался для лежания, поэтому мистер Талльяферро постарался умоститься на краешке. Слишком высоко, и в прочие хаотичные эмоции вклинилось затравленное отчаяние тщеты, ощущение неумолимо ускользающего шанса. И все это время он как будто стоял поблизости, однако отстраненно, наблюдая собственные проделки. Дрожащими руками он снова закурил, трижды затянулся, не почувствовав вкуса, и отбросил сигарету.

Тверда эта палуба колени старые да да Дженни ее дыхание Да да ее красный мягкий рот чуть обнаживший приоткрытые зубки белокурость золотое и розовое вихрится калейдоскопично одинокий голубой глаз толком не проснулся ее дыхание да да Он снова почувствовал на себе взгляд, понял, что кто-то смотрит, но все отринул и растекся, губами нащупывая рот просыпающейся Дженни.

– Пробудить спящая царевна Поцелуй, – сухим фальцетом пролопотал мистер Талльяферро.

Дженни взвизгнула, слегка отвернула голову. Затем окончательно проснулась и схватила мистера Талльяферро за подбородок.

– Пробудить царевну поцелуем, – повторил мистер Талльяферро, тоненько, истерически смеясь, одержимый всепоглощающей и ужасной нуждой завершить свой жест.

Дженни рывком выпрямилась, пихнув мистера Талльяферро, отчего он сел на пятки.

– Ты чё делаешь, старый ты…

Сверля его взглядом, Дженни порылась в мутно-розоватой области, служившей ей разумом, и в конце концов извлекла оттуда выражение, которым разгоряченный вином пароходный старпом или железнодорожный сигналист мог бы описать свою мимолетную Филлиду субботнего вечера, каковая затем сдерет с него денег побуквенно, как за каблограмму.

В мягком белокуром негодовании Дженни посмотрела, как мистер Талльяферро щеголевато обращается в бегство. Когда он исчез, она опять хлопнулась в шезлонг. Затем фыркнула, тихо и негодующе, и снова повернулась на бок. Еще раз в праведном негодовании испустила вздох, а вскоре вновь задремала и уснула.