– Нет, сэр, – терпеливо ответствовал племянник, – это трубка.

– Трубка? – Фэрчайлд, заинтересовавшись, придвинулся ближе. – А в чем смысл? Дольше курится, чем обычная? Больше табака влезает?

– Холоднее дым, – пояснил племянник, по чуть-чуть колупая свой цилиндрик. – Не обжигает язык. Докуриваешь табак до последней крошки, и язык не обжигает. На ней можно как бы передачи переключать, вроде автомобильных.

– Ах ты ж, будь я проклят. А как это устроено? – Фэрчайлд подтащил стул, и племянник показал, как это устроено. – Ах ты ж, будь я проклят, – повторил Фэрчайлд, воспламеняясь. – Если она работает, ты на ней, между прочим, можешь озолотиться.

– Работает, – ответил племянник, снова соединяя цилиндрики. – Уже делал такую из сосны. Курилась неплохо, для сосновой трубки. Отлично она заработает.

– А сейчас у тебя какая древесина?

– Вишня.

Он сосредоточенно резал и соединял, склонив ежистую темную голову над работой. Фэрчайлд наблюдал.

– Ах ты ж, будь я проклят, – снова сказал он с эдаким веским изумлением. – Занятно, что раньше никто не додумался. Можем, кстати, акционерное общество открыть, с Джулиусом и майором Эйерсом. Майор как раз хочет быстренько разбогатеть на том, что не требует работы, а эта трубка – идея получше, чем у него; как-то не верится мне, что даже американцы станут щедро тратиться на товар, который не делает ничего, только кишки отпирает. Это для нас слишком разумно, хотя мы, конечно, купим что угодно… Твоя сестра говорила, вы с ней через месяц поступаете в Йель[29].

– Это я поступаю, – уточнил племянник, не поднимая головы. – А она просто так думает. И все. Донимала отца, пока он не разрешил. Через месяц ей приспичит что-нибудь другое.

– А чем она занята? – спросил Фэрчайлд. – Стадо поклонников, танцульки, покупки, как у таких девушек водится?

– Не, – ответил племянник. – В основном она тратит время, свое и мое, таскаясь по пятам за мной. Да нет, она, пожалуй, ничего, – снисходительно прибавил он, – но мозгов немного.

Он разнял цилиндрики, прищурился на них.

– Это здесь переключаются передачи? – Фэрчайлд опять склонился ближе. – Да, приятная девчушка. На скакового жеребенка смахивает… То есть ты поступаешь в Йель. Я когда-то и сам туда хотел. А пришлось туда, куда смог. Я так думаю, в жизни любого молодого небедного американца, который нацеливается в колледж или смиряется с неизбежностью образования, наступает время, когда он хочет в Йель или Гарвард. Может, такова ценность Йеля и Гарварда в нашей американской жизни: эдакая иллюзия интеллектуальной нирваны, и в плену этой иллюзии те, кто не может туда поступить, вкалывают как проклятые там, куда могут, чтобы не слишком проигрывать на фоне тех, кто смог туда… Впрочем, с девяноста из сотни тех, кого выпускают Йель и Гарвард, можно вполне терпимо сосуществовать – уже кое-что. Для фабричного производства неплохо. Но я бы не прочь поступить…

Не то чтобы племянник слушал. Он усердно колупал и скреб свой цилиндрик.

– У меня-то колледж был занятный, – сказал Фэрчайлд. – Религиозный, знаешь, где учат на священников. Я работал на заводе газонокосилок в Индиане, и владелец завода был членом правления этого колледжа. Старый ханжа с козлиной бородой, каждый год устраивал конкурс для заводских ребят, победителю – полстипендии. Если выиграешь, он тебе находит работу поблизости от колледжа, чтоб за проживание было чем платить, но больше не хватало ни на что – дабы избегать, понимаешь, плотских соблазнов, – и каждый месяц ему присылают твой табель. И в том году я выиграл… Только на год, так что постарался взять от учебы все. Шесть-семь лекций в день, не считая работы, чтобы платить за жилье. Но мне понравилось учиться: я учился вопреки преподавателям. Сплошь побитые жизнью священники: голова набита догматами и нетерпимостью, пузо того и гляди лопнет от бессмысленных слов. Шекспира в курсе английской литературы практически свели на нет, потому что он писал про шлюх, но не выводил морали, а один преподаватель вечно твердил, что в «Потерянном рае» главный дьявол – гениальный пророческий портрет Дарвина, и к Байрону они на милю боялись подойти, и от Суинбёрна у них остался один океан, мать его и затычка в каждой бочке.[30] Небось и это бы вычеркнули, если бы в те времена носили цельные купальники в обтяжку. И все равно учиться мне понравилось. Интересно было бы заглянуть себе в голову после того года… – Он окинул взглядом воду, похрапывающие волны, ровные и взъерошенные ветром. И засмеялся. – Я даже в братство вступил – ну, почти.

Племянник склонялся над трубкой. Фэрчайлд достал сигареты. Племянник в задумчивости взял одну. И от огня тоже не отказался.

– Ты-то, наверное, уже нацелился в братство? – предположил Фэрчайлд.

– В клуб старших, – коротко возразил племянник. – Если возьмут.

– Клуб старших, – повторил Фэрчайлд. – То есть до вступления еще три года? Это разумно. Одобряю. Но мне надо было все впихнуть в один год. Ждать было нельзя. Общаться с другими студентами я вечно не успевал. Шесть часов в день лекции, а в остальное время работа и домашние задания. Но до меня кое-что долетало – отборы, клятвы, то-се, такие-то братья добиваются такого-то и сякого-то, потому что его взяли, я не знаю, в футбольную команду… У нас в пансионе был один парняга – красивый такой, высокий, только и болтал, что про каких-то крупных спортсменов из колледжа. Всех знал не по фамилиям даже, а по именам. И вечно что-то плел насчет девушек, то и дело махал розовыми конвертиками – джентльменский такой намек, оберегал их доброе имя. Сказал мне, что он на последнем курсе, и первым заговорил со мной о братствах. Дескать, давно числится в одном братстве, хотя значка не носит. Отдал девушке, а она не желает возвращать… Понимаешь, – снова объяснил Фэрчайлд, – мне приходилось много вкалывать. Ради куска хлеба едешь по накатанной, и никаких шансов тебе толком не перепадает. Ни шансов, ни сведений. Вот это и есть мудрость – здравый, как говорится, смысл… И, короче, парняга этот мне и сказал, что, если захочу, он пропихнет меня в братство.

Фэрчайлд затянулся сигаретой, щелчком отправил ее в полет.

– Молодежь – она вливает жизнь в ритуал, превращает традиции в живую жизнь; только старичье убивает жизнь, превращая ее в ритуал. А я хотел выжать из колледжа все до последней капли. Мальчишка из тайной пиратской шайки, мечтавший кровью своей защищать абстракцию, к двадцати одному году так, понимаешь, и не умер. Но у меня не было ни гроша… Тогда он посоветовал найти еще работу, временно. Показал мне других, которые уже состояли в братстве или только собирались, – бейсболисты, капитаны команд, всякие почетные стипендиаты. Ну, я нашел еще работу. Он мне велел никому не рассказывать, – мол, так у них принято. Да я толком и не знал никого, – пояснил Фэрчайлд. – Работал целыми днями – ни с кем не познакомиться поближе, ни с кем не поговорить.

Он задумчиво поглядел на неустанные, редеющие батальоны волн.

– В общем, я нашел еще работу… Работать надо было ночами, поэтому я устроился в котельную колледжа. Можно было брать туда книги и заниматься, пока бойлер раскочегаривается. Вот только спать я стал меньше и иногда клевал носом так, что не до учебы. Пришлось отказаться от одного курса лекций, хотя я в конце концов уломал преподавателя, чтоб разрешил мне нагнать на рождественских каникулах. Зато я научился спать на куче угля и в угольной яме.

Вот теперь племянник заинтересовался. Нож праздно замер в его руке, цилиндрики застыли, позабыв агонию древесины.

– Нужно мне было двадцать пять долларов, но я работал сверхурочно и рассудил, что, по сути, и платить-то не придется, разве только сном. А по молодости это ничего, если некуда деваться. Я же к работе был привычный, – мне казалось, я эти двадцать пять долларов все равно что на дороге нашел… Проработал я с месяц, и тут ко мне явился этот парняга и сказал, что, мол, кое-что случилось, братство проводит инициацию вот прямо сейчас, и спросил, сколько я заработал. До двадцати пяти чуток не хватало, и он сказал, что одолжит мне разницу. Я пошел к управляющему котельной, мол, так и так, нужны деньги на дантиста, получил жалованье за все, что отработал, отдал парняге, а он сказал, куда приходить на следующую ночь – за библиотеку, в такой-то час. Ну, я и пришел – явился, когда-куда сказали. – Фэрчайлд снова засмеялся.

– И что этот малый? – спросил племянник. – Надул вас?

– Холод был собачий. Ночь, конец ноября, в голых деревьях у библиотеки свистал холодный ветер прямо с севера. На ветках всего несколько жухлых листиков, и они грустно так шуршали. Днем мы выиграли в футбол, и временами я слышал вопли, видел огни в общежитии, где жили те, кто мог себе позволить, согретые и веселые, – голые деревья качались, волновались у них за окном, а они праздновали победу… Я походил туда-сюда, потопал ногами, потом ушел за угол библиотеки, где было не так холодно, и иногда высовывал голову, смотрел, не ищут ли меня. Оттуда был виден корпус, где жили студентки. Весь в огнях, как будто праздник, и тени по задернутым шторам – студентки одеваются, волосы укладывают; а вскоре я услышал, как по кампусу идет толпа, и подумал: ну наконец-то, явились. Но они прошли мимо, в девчачье общежитие, на праздник… Я еще походил туда-сюда и потопал ногами. Вскоре услышал, как часы пробили девять. Через полчаса мне в котельную. В общежитии играла музыка – даже за закрытыми окнами было слышно, и я подумал, может, подойти поближе. Но ветер холодал, уже немножко надувало снегом, и вдобавок я боялся, что за мной придут, а меня нет. Так что я дальше топал ногами и ходил туда-сюда… Вскоре я понял, что уже, наверно, полдесятого, но еще подождал, и тут зарядил снегопад – прямо-таки метель. Первый снег в том году, и кто-то из общежития увидел через дверь, а потом все высыпали наружу и загалдели; я слышал девчачьи голоса, пронзительные такие, взволнованные и свежие, и музыка заиграла громче. Затем все ушли обратно, музыка снова стала глуше, а потом часы пробили десять. И я вернулся в котельную. И без того опоздал.

Он умолк, задумчиво глядя на мерцающие батальоны волн, на ладошки ветра, что лупили их до белизны. И опять засмеялся:

– Но все-таки чуть не вступил в братство.

– А малый этот? – спросил племянник. – Вы его назавтра отыскали?

– Исчез. Больше его не видел. Потом уже выяснил, что он в этом колледже даже не учился. Так и не знаю, что с ним сталось. – Фэрчайлд поднялся. – Ну, ты заканчивай, откроем акционерное общество и разбогатеем.

Племянник сидел, сжимая ножик и цилиндрик, глядя в крепкую спину Фэрчайлда, пока тот не скрылся из виду.

– Бедный ты балбес, – сказал племянник, вновь возвращаясь к работе.