– Нет, мэм, – учтиво ответствовал племянник, – это трубка.

– А, – пробормотала она, – трубка.

Он склонился над деревянным цилиндриком, нежно, осторожно луща его ножом. Сегодня было гораздо прохладнее. Из взъерошенного миниатюрного моря в безоблачное небо выплыло солнце. Некоторое время яхта ощутимо двигалась – это движение ее и разбудило, – но уже перестала, хотя с озера по-прежнему накатывали немалые волны, что белизной пенились под корпусом и истощались, истончались на пляже под темным лесистым обрывом. Ночью она и не заподозрила, что они подошли так близко к берегу. Впрочем, по ночам расстояния всегда сбивали ее с толку.

Она жалела, что не захватила пальто: если б она предвидела такую прохладу в августе… Она стояла, кутая плечи шарфом, глядя на его сосредоточенные смуглые руки, на ежистую остриженную голову, в точности как у сестры, и тихо мечтала о завтраке. Интересно, он-то проголодался?

– Тебе не холодно в такое утро без куртки? – заметила она.

Он резал предмет своих трудов с самозабвенным материнским упоением, и через некоторое время она спросила громче:

– А не проще купить?

– Я уж надеюсь, – пробормотал он… а затем поднял голову, и солнце просияло ему в мглистые глаза с желтыми крапинками. – Что?

– Мне кажется, стоит подождать и купить, когда сойдем на берег, а не мастерить самому.

– Такую не купишь. Таких не делают.

Цилиндрик распадался на две части, резные и хитроумно соединяемые. Племянник поднял к глазам одну, прищурился и отколупал от нее бесконечно малую щепочку. Затем приложил половинку к ее паре. Снова разнял надвое, отколупал бесконечно малую щепочку от другой половинки и снова их соединил. Мисс Джеймисон наблюдала.

– А модель ты держишь в голове? – спросила она.

Племянник снова поднял голову.

– А? – ошеломленно сказал он.

– Модель. Ты по памяти вырезаешь?

– Модель? – переспросил он. – Какая модель?

Сегодня было гораздо прохладнее.

* * *

В лице у Пита читалась некая деятельная, не вполне рассеявшаяся тревога; сжимая в руке газету, он вежливо, хотя и запоздало поднялся, но она сказала:

– Нет-нет, я принесу. Сидите.

Так что он бдительно стоял, сжимая газету, а она взяла стул и подтащила к нему.

– Весьма прохладное утро, да?

– О да, – согласился он. – Как проснулся – ветер холодный, лодка прыгает, я даже не понял, что с нами такое случилось. Утром мне и так было нехорошо, а тут еще лодка вверх-вниз… больше, правда, не скачет. Вроде подошли к земле поближе и припарковались.

– Да, кажется, мы ближе к берегу, чем ночью.

Едва она села, он тоже сел, забылся и забросил ноги на поручень. Потом опомнился и убрал.

– А как это вы раздобыли газету? Мы ночью где-то причаливали? – спросила она, забрасывая ноги на поручень.

Газеты он почему-то смущался.

– Да это старая, – неохотно объяснил он. – Внизу валялась. Отвлекала, пока мне было нехорошо. – И он взмахнул рукой, отвергая газету.

– Не выбрасывайте, – поспешно сказала она, – не надо, я не хотела мешать, если там что-то интересное. Жалко, что вам нехорошо, сочувствую. Может, станет получше после завтрака.

– Может, – без убежденности согласился он. – Что-то неохота мне завтракать после такого подъема – и нехорошо было, и лодка прыгала.

– Вам скоро полегчает.

Она наклонилась к газете. Одинокая полоса воскресного приложения – тоскливая на вид статья о романской архитектуре крошечным шрифтом, сдобренная расплывчатыми, неразборчивыми фотографиями.

– Интересуетесь архитектурой? – с жаром спросила она.

– Да вроде нет, – ответил он. – Проглядывал просто, пока остальные не встали.

Он снова заломил шляпу и под прикрытием этого жеста забросил ноги на поручень, лег хребтом на спинку стула. Мисс Джеймисон сказала:

– Столько народу тратит время на архитектуру и всякую ерунду. Гораздо лучше слиться с жизнью, правда? Гораздо лучше жить, и совершать собственные ошибки, и наслаждаться ими, и за них страдать, чем обесплодить свою жизнь, предав ее невероятному и неблагодарному грядущему. Вы согласны?

– Не думал об этом, – осторожно ответил Пит. И зажег сигарету. – Завтрак сегодня припозднился.

– Еще бы вы думали. Вот почему я восхищаюсь вами и вам подобными. Вы прекрасно знаете жизнь – вас не страшит, что́ она может с вами сделать. Вы ведь не тратите жизнь на раздумья о ней?

– Не особо, – согласился он. – Но выставляться фраером не тянет.

– Вы никогда не выставитесь фраером, Пит (все зовут вас Пит, да? вы не против?). Я считаю, серьезно только то, что приносит счастье: совместимые люди и вещи, любовь… Многим довольно сидеть и о них болтать, вместо того чтобы выйти в мир и их добиться. Как будто жизнь – это какой-то анекдот… Можно мне сигарету? Благодарю. Вы тоже, я вижу, курите эту марку. Спич… Благодарю. Красивая у вас шляпа – она подчеркивает овал лица. У вас, между прочим, замечательно интересное лицо. И глаза. Никогда не видела глаз вот именно такого цвета. Но вам это, вероятно, говорили многие женщины?

– Не без того, – ответил Пит. – Они еще и не такое скажут.

– Значит, любовь для вас – обман? – Она наклонилась к спичке, глядя ему в глаза пасмурно и зазывно. – Такого вы о нас мнения?

– Ой, да это они просто так, – сказал Пит, несколько переполошившись. – Когда на этом рейсе завтрак? – Он поднялся. – Сбегаю, пожалуй, вниз, пока не подали. Уже скоро, наверно, – прибавил он.

Мисс Джеймисон молча взирала вдаль. На плечах у нее лежал тоненький шарф – блестящая паутинная вещица, наделявшая ее безжизненной хрупкостью, как и бледный мостик веснушек (сувенир одного-единственного дня на солнце) поперек носа. Теперь она внезапно притихла, замерев с сигаретой в длинных тонких пальцах, и Пит стоял, ужасно смущаясь и не ведая почему.

– Пойду, наверно, сбегаю вниз перед завтраком, – повторил он. – А хотите, – он протянул ей газету, – гляньте пока?

Тогда она снова посмотрела на него и взяла газету.

– Ах, Пит, вы не очень-то нас понимаете, невзирая на весь ваш опыт.

– Ну да, – ответил он. – Еще увидимся, ага? – И ушел.

Хорошо, что я вчера сменил воротничок, подумал он, сворачивая к трапу. Через пару лет эта поездочка должна закончиться… Уже спускаясь, он оглянулся. Газетный лист лежал у нее на коленях, но она не читала. И сигарету выкинула. Господи боже, сказал себе Пит. А потом его осенило. Пит, мальчик мой, сказал он сам себе, поездочка тебе предстоит тяжкая. Он сошел с трапа. Узкий коридор вел вперед, и по обе стороны то и дело возникали чопорные немые двери с латунными ручками. Пит замедлил шаг, отсчитывая свою каюту, а когда остановился, дверь у него под рукой внезапно отворилась и явилась племянница, кутаясь в дождевик.

– Привет, – сказала она.

– И не говори, – ответил Пит, слегка приподнимая шляпу. – Дженни тоже встала?

– Ой, а мне как раз снилось, что ты потерял свою панамку, – сообщила ему племянница. – Да, вроде скоро выйдет.

– Это хорошо. Я боялся, что она проваляется весь день и помрет с голодухи.

– Нет, она скоро.

Они стояли лицом к лицу в узком коридоре, перегородив его собою напрочь, и племянница сказала:

– Подвинься, Пит. Я так устала, что через тебя не перелезу.

Он посторонился, пропустил ее и, глядя ей в спину, окликнул:

– У тебя штаны спадают.

Она остановилась, что-то потянула на бедрах, и бесформенная ткань скользнула из-под дождевика и медленно, сонно сползла комом к ее ступням. Стоя на одной ноге, племянница пнула этот ком, а потом, нагнувшись, добыла из складок потрепанный и бесформенный мужской галстук.

– Черт бы подрал эту веревочку, – сказала она, отбрыкалась от штанов, подобрала их и пошла дальше.

Пит повернулся в узком коридоре, пересчитывая замкнутые одинаковые двери. Он учуял кофе и про себя прибавил: Тяжкая поездочка, – и, с оттяжечкой: Я не я буду.