К трем часам ночи разразился шторм, и к рассвету, когда рулевой разбудил капитана, озеро и впрямь довольно-таки разволновалось. Ветер дул к берегу; волны накатывали бесконечными батальонами под безоблачным небом, бурля и белея под корпусом, стелясь и растворяясь, а за кормой вода убывала мелким белым сумбуром до самой темной, непроходимой лесополосы. «Навсикая» вздымалась и опадала, клевала носом, рвалась с якорных канатов. Рулевой разбудил капитана и побежал назад в рубку.
Палубный матрос поднял якоря, и рулевой позвонил по телеграфу. «Навсикая» с содроганием очнулась, вернулась к жизни, замерла на миг между двумя волнами, точно пловец, и ринулась вперед. Она слегка увалилась под ветер, и рулевой крутанул штурвал. Но яхта не откликнулась – не слушаясь, она набирала скорость, а когда рулевой налег на штурвал, стала лагом к волне. Рулевой снова затрезвонил по телеграфу и заорал матросу, чтоб спускал якоря.
К семи утра «Навсикая», волоча якоря за собой, легонько вздрогнула, коснувшись дна. Мгновенье поразмыслила, затем поерзала, еще чуточку заползла на песчаное мелководье, немного повернулась и с едва заметным креном уселась, точно пухлая купальщица в воде по пояс, подставив бок бортовым волнам.
Стиль у Дороти Джеймисон был дерзкий и пасмурный. Она предпочитала портреты, хотя временами писала натюрморты – резкие, суровые фрукты и цветы в плоских вазах на лишенных перспективы столах. Зубы у нее крупно белели в бледном обнажении десен, а серые глаза превосходно морозили. Длинное тело ее было хрупко и набросано в общих чертах; проживая в Гринич-Виллидж два года, которые она полагала необходимыми, дабы впитать американские живописные традиции, она завела любовника, хотя была еще девственна.
Любовника она завела в основном потому, что он задолжал ей денег, которые занял, чтобы вернуть ссуду другой женщине. В конце концов любовник бежал в Париж с богатой питтсбургской дамочкой, по пути на пристань заложил шубу Дороти и, уже очутившись на борту, отправил ей ломбардный квиток по почте. Был этот любовник музыкантом. Весьма развитым – что называется, радикальным, – и в паузах между экспериментами с традиционной тональной шкалой служил в оркестре одного окраинного дансинга. Где и повстречал питтсбургскую дамочку.
Но этот эпизод уже позади, даже почти стерся из памяти. Дороти год провела за границей и вернулась в Новый Орлеан, где получила скромное содержание, позволявшее ей снимать студию во vieux carré[27], иногда фигурировать в полицейских рапортах в связи с нарушением правил вождения, а также пасмурно и не без удовольствия развивать свою индивидуальность, лишь изредка терпя ненавязчивое ворчание от родных, подобное шуму дождя за притворенным окном.
С мужчинами у нее никогда не ладилось. После упомянутого и почти забытого эпизода она, главным образом по привычке, снова и снова выбирала художников, но рано или поздно они неминуемо от нее сбегали. За исключением то есть Марка Фроста. Которому, понимала она, мешала в основном чистая инерция. И с отрешенной ясностью она признавала: да кому нужно удерживать Марка Фроста? Никто подолгу не любит художника, который только тем и занят, что творит искусство, и вдобавок в мизерных количествах.
А прочие мужчины, мужчины, в которых она видела потенциал, переживали бурный, но краткий период интереса, который гаснул так же внезапно, как зарождался, не оставляя по себе даже связующих нитей общих воспоминаний, точно краткие августовские грозы, что без явных причин сгущаются и рассеиваются, не родя дождя.
Временами она с почти мужской объективностью размышляла о причинах такого положения вещей. Она всегда старалась поддерживать с мужчинами отношения того плана, который, казалось бы, для них предпочтителен, – ни одна женщина, безусловно, не стала бы (и редкая смогла бы) требовать от мужчин меньше. Она никогда не претендовала капризно на их время, не вынуждала их подолгу ждать ее или принимать у себя в неурочные часы, не держала их на побегушках; она кормила их и льстила себе мыслью, что умеет слушать. И однако же… Она раздумывала о женщинах, которых знала, – при каждой имелась по меньшей мере одна явно завороженная мужская особь; она раздумывала о женщинах, которых наблюдала, – они добывали себе мужчин, едва приходила охота, а если добытый ускользал, они запросто его заменяли.
Она поразмыслила о женщинах на борту, кратко перебрала их в уме. Ева Уайзмен. Располагала одним мужем; по сути, вышвырнула его. Нравится мужчинам. Фэрчайлду, например, обладателю бесспорного дара и достижений. Хотя это, может, потому, что он дружит с ее братом. Впрочем, нет, Фэрчайлд не из таких – не отягощает себя светскими обязательствами. Просто она его влечет. Потому что у них схожие вкусы? Но ведь я тоже творю, напомнила себе Дороти.
Потом она подумала о девицах. Племянница Патриция, с ее откровенным любопытством ко всему, ребяческим восторгом от физического усилия, суровой прямотой и совершенным равнодушием к творчеству (наверняка она даже книг не читает), – и Гордон, замкнутый и нестерпимо надменный, однако заинтригованный. И Фэрчайлд в своей безличной манере тоже интересуется. И даже, вероятно, Пит.
Пит и Дженни. Дженни – мягкая безмятежность, чистая, безвольная прелесть для органов чувств, и мистер Талльяферро, который, не убоявшись неудовольствия миссис Морье, волочится за Дженни, едва не стелется. Даже Дороти улавливала прелесть Дженни – совершенно безмозглое изобилие молодой розовой плоти, столь приятное глазу распростертое обещание богатых плодов; кукла, которая ждет зарождения жизни и встретит его, не ведая ни веселья, ни печали. Эта привела мужчину с собой… Нет, не привела – он сам устремился по ее белокурой, бередящей душу орбите, как прилив устремляется за луной, поневоле и, быть может, вопреки себе. Две женщины, обе не питают ни малейшего интереса к искусству, но без труда притягивают мужчин, художников. Противоположности, антитезы… возможно, подумала Дороти, я выбираю не тех мужчин; возможно, художники – не мой тип.