Они открыли берег, примерно когда майор Эйерс выиграл пари, и пока остатки дня утекали из мира прочь, «Навсикая» средним ходом не торопясь втиснулась в устье вялой реки, пронзая вечные лиловые сумерки меж суровых бородатых кипарисов, застывших, точно отлитые в бронзе. В этом высоком нефе, если прислушаться, различишь медленный реквием, распевные молитвы темного сердца мира, что отходит ко сну. Мир уплощался, высокие бородатые кипарисы с бездушной неумолимостью языческих богов смыкали ряды над речным плеском, с бездушной невозмутимостью взирая на чужачку из красного дерева и латуни. Вода была как масло, и «Навсикая», не чуя собственного движения, шла вперед по коридору без пола и потолка.

Мистер Талльяферро стоял у кормового поручня подле Дженни и ее угрюмой непростоволосой дуэньи. Белая, волнующая безмятежность Дженни цвела в сумерках тяжелым цветком, всепроникающая и изобильная, благоухала гуще и ленивей лилий. Позади Дженни маячил Пит: последний свет мира сосредоточился в непреклонном глянце его шляпы, отчего вокруг еще гуще стемнело; и в усталой страсти августа и сумерек сухой, прерывистый голос мистера Талльяферро звучал все тише, тише и наконец вовсе умолк; ощутив укол застарелой, затерявшейся печали, он, переполошившись, внезапно хлопнул себя по руке, между тем отмечая про себя, что Пит тоже ерзает, а растревоженная Дженни словно всем телом трется об одежду изнутри. И затем, как по сигналу, они налетели, незримые, со страшной буколической решимостью и, в отличие от своих городских собратьев, не издавая ни звука.

Дженни, Пит и мистер Талльяферро ретировались с палубы. На трапе к ним поспешно присоединился призрачный поэт, платком обмахивая лицо, и шею, и макушку нечесаной облачной головы. В этот миг откуда-то в изумленной мольбе вознесся голос миссис Морье, и тотчас «Навсикая» развернулась, ощупью отыскала выход и устремилась в открытые воды. Уже отнюдь не средним ходом.