Они сидели за бриджем на палубе, тасовали, сдавали, изредка роняли односложные слова. «Навсикая» степенно качалась, двигаясь вперед сквозь голубой дремотный день. Далеко-далеко на горизонте – ленивый мазок парома на Мандевилл.

На отшибе игры миссис Морье временами неопределенно вперяла взор в пространство. Снизу доносились неразборчивые звуки, временами разрастались и стихали, и мистер Талльяферро ерзал. Звуки временами смолкали, затем вздымались опять. «Навсикая» степенно двигалась вперед.

Они разыграли свои карты, раздали, снова перетасовали. Мистер Талльяферро мыслью витал в облаках. То и дело он отвлекался, а очнувшись, ловил холодный, задумчивый взгляд миссис Морье и вновь склонялся над картами… Неразборчивые звуки снова разрослись. Мистер Талльяферро козырем побил королеву партнерши, и вверх по трапу на палубу изверглись джентльмены в купальных костюмах.

Строем направляясь к корме и громко переговариваясь – что-то там насчет пари, – на игроков они и не посмотрели. Остановились у поручня, на который поблизости облокачивался стюард, на минуту сбились в кучу, а затем майор Эйерс, отделившись от нее, резво и неуклюже сиганул за борт.

– Ура! – взревел Фэрчайлд. – Он выиграл!

Миссис Морье подняла глаза, когда они проходили мимо, окликнула их, понаблюдала, как они стоят у поручня, и на прыжок майора Эйерса посмотрела, жестоко сомневаясь в собственном зрении. После чего завопила.

Стюард содрал с себя китель, сорвал с крюка и швырнул за борт спасательный круг и прыгнул следом, подальше от яхты и от винта.

– Уже двое! – радостно взвыл Фэрчайлд. – Заберем вас на обратном пути, – прокричал он, сложив ладони рупором.

Майор Эйерс вынырнул в кильватере яхты, энергично работая руками. «Навсикая» продемонстрировала поворотливость, зазвенел телеграф. Майор Эйерс и стюард доплыли до спасательного круга одновременно; не успела яхта совершенно сбиться с курса, рулевой и палубный матрос опустили на воду шлюпку и вскоре в бешенстве заволакивали туда майора Эйерса.

«Навсикая» легла в дрейф. Миссис Морье сопроводили в каюту, где ее вскоре навестил разгневанный капитан. Между тем и остальные джентльмены попрыгали за борт и принялись заманивать туда же дам, так что все собрание отправилось вниз и облачилось в купальные костюмы.

У Дженни купальника не было: готовясь к вояжу, она приобрела только губную помаду и гребень. Племянница одолжила ей свой, и в этом костюме, который сидел чуточку слишком хорошо, Дженни, держась за борт шлюпки и цепляясь за Питову руку, лежала на воде, выставив наружу сухой воздушный шарик бело-розового лица, а Пит сидел в шлюпке, полностью одетый, вплоть до шляпы, и смотрел зверем.

У мистера Талльяферро купальный костюм был красный, отчего он выглядел до нелепости усохшим, точно недавно вырванный зуб. Вдобавок он надел красную резиновую шапочку и ногами вперед опасливо сполз в воду с кормы шлюпки, где болтался теперь подле безмятежной Дженни, пытаясь под грозовым взором Пита завязать с ней светскую беседу. Призрачный поэт в отглаженной сарже – плавать он не умел – опять вытянулся во весь рост на четырех палубных стульях, нависая над купальщиками бледным цепким лицом.

Фэрчайлд как никогда смахивал на моржа – обманчиво степенного моржа средних лет, внезапно фонтанирующего демоническим ребячеством. Тяжеловесно игривый, он нырял, плескался и при поддержке майора Эйерса бесил дам, щипая их под водой и брызгаясь; между делом он обильно намочил Пита, который сидел и тихо кипел, пока Дженни цеплялась за его руку и пищала, стараясь сберечь макияж. Семит греб туда-сюда с весьма нелепой сосредоточенностью всех водоплавающих толстяков. Гордон сидел на поручне и смотрел. В конце концов Фэрчайлд и майор Эйерс успешно загнали дам обратно в шлюпку и теперь барахтались в воде, тявкая с бестактной собачьей игривостью, а Пит, твердя: «Осторожнее черт бы вас да осторожнее господи боже смотрите что делаете осторожнее», – бил их по пальцам упавшей и насквозь промокшей туфлей.

Над этим асимметричным весельем на крыше рубки появилась и застыла племянница, для купальщиков незримая. Заметили они только белую стрелу, прочертившую дугу в небе. Вода лениво поглотила ее, и пока они смотрели на неторопливую зеленую воронку там, куда вошла стрела, за спиной Фэрчайлда что-то забурлило, и едва он открыл рот, его вытаращенное удивление ушло под воду. Вместо него явилась племянница – на миг замерла, стоя на чем-то под водой, а потом нырнула в сторону пока еще созерцательного изумления майора Эйерса.

Дамы в восторге заорали. Майор Эйерс тоже исчез, а племянница снова нырнула. Тут же, кашляя и ловя ртом воздух, всплыл Фэрчайлд и проворно забрался в шлюпку, где уже сидел, явив замечательное присутствие духа, мистер Талльяферро, без зазрения совести бросивший Дженни одну в воде.

– С меня довольно, – сказал Фэрчайлд, когда к нему вернулся дар речи.

Майор Эйерс, однако, принял вызов. Племянница поджидала его, держась в воде стоя.

– Топи его, Пэт! – завопили дамы.

Не успел он до нее добраться, ее темная мокрая голова исчезла, и некоторое время майор Эйерс в деятельном покорстве судьбе нырял туда и сюда. Затем снова исчез, и племянница, одетая в комплект Джошева нижнего белья – трикотажную кофту без рукавов и короткие узкие штаны, – вознеслась из воды, стоя у майора на плечах. Затем поставила ногу ему на макушку и пнула поглубже. После чего опять нырнула, вынырнула и застыла в воде стоя.

В конце концов майор Эйерс всплыл – и уже в направлении шлюпки. С него тоже было довольно; джентльмены затащили его на борт и вместе с ним, капая водой на палубу, под насмешки дам удалились вниз.

Дамы взобрались на яхту сами. Пит, стоя в шлюпке, пытался вытащить из воды Дженни. Она дорогой конфетной куклой висела у него на руках, временами непредсказуемо задирая прелестную ножку, а мистер Талльяферро, стоя в шлюпке на коленях, цапал ее за плечи.

– Шевелись, шевелись, – шипел ей Пит.

Подплыла племянница, подсадила Дженни, пихнув под обворожительные ляжки, и наконец та свалилась в шлюпку мягкой белокурой грудой – чарующая неуклюжесть. Племянница придерживала шлюпку, пока все взбирались на яхту, а затем ловко выскользнула из воды, вся гладкая и мокрая, как тюлень; а откинув короткие ежистые волосы с лица, увидела две ладони, и голос Гордона сказал:

– Давайте руки.

Она обхватила его крепкие запястья и почувствовала, что летит. Заходящее солнце било горизонтально ему в бороду, во все его высокое гибкое тело, и, истекая водой на палубу, племянница стояла и смотрела на него с восхищением.

– Господи, вы мощный, – сказала она. Снова коснулась его предплечий, а потом кулаком стукнула в крепкую высокую грудь. – А можно еще?

– Еще раз вас поднять? – спросил он.

Но она уже стояла в шлюпке и тянула руки, а закат обливал ее жидким золотом. И снова это ощущение полета, пространства и движения, и его крепкие руки; и на миг она застыла в воздухе, летя, ладонь в ладони и рука к руке, высоко над палубой, и вода, капая с нее, обращалась в золото. В его глазах горел закат – красота, которой ему не увидеть; и ее упругое простое тело, почти безгрудое, с летучими мальчишескими бедрами, было как экстаз в золотом мраморе, а в лице ее – пылкий экстаз ребенка.

В конце концов ее ноги опять коснулись палубы, и она ушла. Кинулась к трапу и нырнула во тьму сполохом – последние лучи солнца весело скользнули по ней и мимо. Потом она исчезла, а Гордон стоял, глядя на влажные, простые отпечатки ее босых ступней.