Миссис Морье закруглила этот обед, едва позволили приличия. Если б их развести по углам, занять бриджем, в муках размышляла она. До того дошло, что всякий раз, когда один из джентльменов издавал звук, предвещавший речь, миссис Морье вздрагивала и жалась к мистеру Талльяферро. Хотя бы на него можно рассчитывать при условии… Впрочем, ему условия диктует она. Всю трапезу они обсуждали соли майора Эйерса. Ева Уайзмен переметнулась и поощряла мужчин, вопреки атмосфере порицания, которую старалась создать и поддерживать миссис Морье. И вдобавок ко всему чужой молодой человек орудовал вилкой и ножом престранным манером. Мистер Фэрчайлд вел себя… скажем так, невоспитанно; однако ничего не поделаешь, за Искусство надо платить. Но вот Дженни неоспоримо обладала стилем и питалась, под четким элегантным углом отставив мизинчик. А теперь Фэрчайлд говорил:

– Перед вами наглядный пример подлинного торжества справедливости. Сто с гаком лет назад дедуля майора Эйерса рвется в Новый Орлеан, а наши деды останавливают его на болотах Шалметта, где задают ему перцу.[19] А теперь майор Эйерс заявляется прямо в город и покоряет его слабительным до того мягким, что ты его, как он сам выражается, даже не замечаешь. Да, Джулиус?

– Что также опровергает любые застарелые убеждения насчет непримиримого конфликта науки и искусства, – высказался семит.

– Ась? – сказал Фэрчайлд. – А, ну да. А то. Надо бы, кстати, Элу Джексону флакончик презентовать, скажи?

Худой поэт замогильно застонал. Майор Эйерс переспросил:

– Элу Джексону?

Стюард убрал скатерть. Стол был составлен из карточных столиков – их он по указанию миссис Морье убирать не стал. Она отозвала стюарда в сторонку, что-то шепнула, и он удалился под палубу.

– Неужто не слыхали про Эла Джексона? – вкрадчиво удивился Фэрчайлд. – Занятный человек – уверяет, что он прямой потомок Старого Гикори, который и задал перцу вашим родичам в тыща восемьсот двенадцатом. Известный в Новом Орлеане персонаж.[20]

Остальные гости слушали Фэрчайлда с эдаким уклончивым вниманием.

– Узнать его несложно – он всегда носит конгрессменские ботинки…[21]

– Конгрессменские ботинки? – пробубнил майор Эйерс, вытаращившись на него.

Фэрчайлд пояснил свою мысль, задрав ногу над столом.

– А то. На улице, на званых вечерах, даже под смокинг – носит и носит. Даже в ванне.

– В ванне? Однако. – Майор Эйерс таращил на рассказчика круглые пепельно-голубые глаза цвета китайского фарфора.

– А то. Никому не показывается босым. Родовое, понимаете, уродство. У Старого Гикори тоже было – он потому и взгрел британцев на болотах. Иначе бы ему ни за что их не одолеть. Как вернетесь в город, сходите на площадь Джексона, гляньте на статую старика. На нем конгрессменские ботинки.[22] – Фэрчайлд повернулся к семиту: – Кстати, Джулиус, ты же помнишь историю про кавалерию Старого Гикори?

Семит от ответа увильнул, и Фэрчайлд продолжал:

– Короче, старый генерал прикупил себе домик во Флориде. Ферму скотоводческую – так ему сказали, и он у себя на плантации в Теннесси собрал ребят с гор и послал во Флориду с табуном лошадей. В общем, сэр, прибыли они сюда и увидели, что вокруг одни, можно сказать, болота. Но они были ребята стойкие и тут же засучили рукава, решили выжать из этой земли хоть что-нибудь. А тем временем…

– А что они делали? – спросил племянник.

– Ась? – сказал Фэрчайлд.

– Что они собирались делать во Флориде? Нам тут всем интересно, – сказала миссис Уайзмен.

– Продавать недвижимость индейцам, – предположил семит.

Майор Эйерс пробуравил его голубыми глазками.

– Нет, они хотели устроить гостевое ранчо для больших отелей в Палм-Бич, – сообщил им Фэрчайлд. – А тем временем несколько лошадей забрели в болота, где каким-то образом скрестились с аллигаторами. И когда Старый Гикори узнал, что ему предстоит сражаться на шалметтских болотах, он послал весточку в свое флоридское поместье, велел им согнать побольше этих лошадиных аллигаторов, посадил на них часть своей пехоты, и против них британцы ничего сделать не смогли. Британцы не знали Флориду…

– Истинная правда, – вставил семит. – Экскурсий тогда не водили.

– …и тварей таких в жизни своей не видали.

Майор Эйерс и миссис Морье взирали на Фэрчайлда в тихом детском изумлении.

– Да ладно, – в конце концов сказал майор Эйерс, – вы мне голову морочите.

– Нет-нет – вот Джулиуса спросите. Впрочем, иностранцу нелегко нас понять. Мы, американцы, люди простые, наивные, как дети, и душевные. Без этих качеств, знаете, человеку не скрестить лошадь с аллигатором и не приспособить к делу то, что получилось. Это черты нашего национального характера, майор. Поживете среди нас подольше – поймете лучше. Джулиус, подтверди.

– Да, он познает нас, когда поживет в Америке и переймет наши обычаи. Без обычаев, не могу не отметить, нет человека.

– А, ну да, – сказал майор Эйерс, хлопая на него глазами. – Но есть у вас один обычай, которого мне ни за что не перенять: ваше пристрастие к яблочным пирогам. Вот у нас яблочных пирогов нет. Ни англичанин, ни валлиец, ни шотландец к яблочному пирогу и не притронется.

– Да? – переспросил Фэрчайлд. – А я как будто припоминаю…

– Только не яблочные пироги, старина. Другие у нас водятся, а этих нет. Потому что, понимаете, много лет назад у молодежи в Итоне был такой обычай – с утра до ночи покупать яблочные пироги. А потом настал день, когда один малый, министерский сын, от избытка яблочных пирогов скончался, после чего папаша его продавил в парламенте закон о том, чтобы во всех британских доминионах несовершеннолетним не продавали яблочные пироги. Так что целое поколение выросло без них, предыдущее потом вымерло, а нынешнее о них и слыхом не слыхивало. – Он повернулся к семиту. – Обычай, вы правильно сказали.

Призрачный поэт, дождавшись своего шанса, пробормотал:

– Министр сугубо внутренних дел, – но никто не обратил внимания.

Миссис Морье посмотрела на майора Эйерса, и Фэрчайлд, и все прочие посмотрели в румяное, кроткое лицо майора Эйерса, и повисло молчание, в протяжении которого хозяйка безнадежно металась взглядом меж гостей. Вернулся стюард, и она с невыразимым облегчением подозвала его, властно звякнув колокольчиком. Остальные обернулись, и она обвела всех взглядом.

– Так, люди, к четырем мы доберемся туда, где можно замечательно искупаться. А пока давайте в бридж, что скажете? Вы, разумеется, вольны уйти, если вам жизнь не мила без сиесты, но кто захочет прятаться внизу в такой чудный денек? – бодро прибавила она. – Ну-ка посмотрим… мистер Фэрчайлд, миссис Уайзмен, Патриция и Джулиус – вы за первый стол. Майор Эйерс, мисс Джеймисон, мистер… Талльяферро… – Тут ее взгляд добрался до Дженни. – Вы играете в бридж, мисс… деточка?

Фэрчайлд в некотором смятении поднялся:

– Пожалуй, Джулиус, майору Эйерсу не помешало бы прилечь, согласись? Ему ведь наш жаркий климат в новинку. И Гордону тоже. Эй, Гордон, вы как – не хотите прилечь?

– Правду говорите, – живо согласился майор Эйерс, тоже поднимаясь. – Если то есть дамы нас извинят. Так, знаете ли, и перегреться можно, – прибавил он, мельком оглядев навес над головой.

– Но как же, – беспомощно сказала миссис Морье.

Джентльмены, сбившись в кучку, двинулись к трапу.

– Идете, Гордон? – окликнул Фэрчайлд.

Миссис Морье обернулась к Гордону:

– Неужели, мистер Гордон, и вы нас бросите?

Гордон посмотрел на племянницу. Та невозмутимо ответила на его жесткий, надменный взгляд, и он отвел глаза.

– Да. Не играю в карты, – бросил он.

– Но как же, – повторила миссис Морье.

Остались мистер Талльяферро и Пит. Племянник уже удалился к своей новой ножовке. Миссис Морье посмотрела на Пита. И отвернулась. Даже спрашивать незачем, играет ли он в бридж.

– Вы вообще не будете играть? – безнадежно окликнула она спины удаляющихся джентльменов.

– Да мы потом придем, – заверил ее Фэрчайлд, сгоняя своих подопечных вниз.

Джентльмены с грохотом сошли под палубу. Миссис Морье в изумленном отчаянии оглядела свое поредевшее общество. Племянница мгновенье посмотрела на опустевший трап, затем обвела глазами остатки гостей вокруг избыточных столов.

– А вы говорили, что не хватает женщин, – заметила она.

– Но хотя бы один стол мы соберем, – внезапно просияла миссис Морье. – Остаются Ева, Дороти, мистер Талльяферро и м… Кстати, остается Марк! – вскричала она. Марка они опять забыли. – Марк, ну разумеется. Эту партию я пропущу.

– Ни в коем случае, – возразил мистер Талльяферро. – Пропущу партию я. Вы играйте. Я настаиваю.

Миссис Морье отказалась. Мистер Талльяферро продолжал настаивать, и она воззрилась на него в холодных раздумьях. В конце концов мистер Талльяферро отвел глаза, а миссис Морье покосилась на трап. Она была тверда.

* * *

– Бедняга Талльяферро, – сказал семит; Фэрчайлд первым прошагал по коридору и остановился перед своей каютой, а вся компания наступила ему на пятки. – Видал его лицо? Теперь он навеки у нее под каблуком.

– Мне его не жаль, – откликнулся Фэрчайлд. – Ему это, по-моему, скорее по душе: с мужчинами он всегда немного не в своей тарелке. А в женском обществе у него как будто возрождается уверенность в себе, возникает чувство превосходства, которое из него почти начисто вышибли все контакты с мужчинами. Надо думать, человеку, который по восемь часов в день проводит среди отороченного кружевами крепдешина, мир видится довольно грубым, – прибавил он, колупаясь в замке. – И сколько можно ходить ко мне за советом, как кого-нибудь соблазнить? Он довольно разумный человек, чувствительнее многих, и все равно пребывает в плену иллюзии, будто искусство – пристойная маскировка половой охоты, и не более того.

Он наконец отворил дверь, и они вошли, тут и там расселись, а сам он опустился на колени и выволок из-под койки тяжеленный чемодан.

– Она весьма богата, да? – спросил с койки майор Эйерс.

Семит, как это за ним водилось, успел завладеть единственным креслом. Гордон спиной привалился к переборке, высокий, пообносившийся и надменный.

– Денег куры не клюют, – ответил Фэрчайлд. Из чемодана он добыл бутылку, поднялся и торжествующе поднес ее к свету. – У нее плантации, что ли, какие-то, да, Джулиус? Первые поселенцы, в таком духе?

– В таком, – подтвердил семит. – Но сама она с севера. Южанка по мужу. Лично я считаю, что это все и объясняет.

– Объясняет? – переспросил Фэрчайлд, раздавая стаканы.

– Долгая история. Потом как-нибудь расскажу.

– Чтоб ее объяснить, короткой не отделаешься, – отозвался Фэрчайлд. – Майору Эйерсу, кстати, вернее ставить на нее, чем на торговлю слабительным. Я бы, глазом не моргнув, променял производство патентованных микстур на собственные плантации.

– Но ему придется убрать с дороги Талльяферро, – заметил семит.

– А Талльяферро всерьез на нее зарится?

– Если нет, это он зря, – ответил семит. – Я бы не сказал, что у него на нее прямо-таки виды, – поправился он. – Он просто всегда рядом, сам того не сознавая, – естественная препона любым чужим поползновениям.

– Свобода и торговля слабительным или плантации и миссис Морье, – вслух задумался Фэрчайлд. – Я прямо даже и не знаю… А вы что скажете, Гордон?

Гордон подпирал переборку, замкнувшись, особо не вслушиваясь, в глубинах горького и надменного одиночества своего сердца наблюдая фигуру странную и новую, как пламя, вихрящуюся, безголовую, безрукую, безногую, но очнулся, едва прозвучало его имя.

– Давайте выпьем, – промолвил он.

Фэрчайлд наполнил стаканы; у всех напряглась верхняя губа.

– Неплохой отклик на любое жизненное происшествие – как охотничий возглас сквайра Вестерна,[23] – сказал семит.

– Да, но свобода… – начал было Фэрчайлд.

– Пей свой виски, – велел ему тот. – Пользуйся, пока можешь, теми крохами свободы, что одни тебе и достанутся. Свобода от полиции – величайшая свобода, какой можно требовать или ждать.

– Свобода, – сказал майор Эйерс. – Единственная свобода – она на войне. Все заняты – кто дерется, кто медалей добивается, кто удобной койки, никто тебя не донимает. Самураи, охотники за головами – выбирай на вкус. Грязь и слава или обрывок ленточки на чистеньком мундире. Грязь, и самопожертвование, и дорогой виски, и Англия, битком набитая вашими скотскими экспедиционными войсками. Вы, правда, были получше канадцев, – признал он, – вы-то не кишели кишмя. Анекдот, а не война, э?.. Я вот красненькие люблю, – поведал он. – Штабные петлицы стоят двух нагрудных: с обоих боков видать. Однако в мирное время орденские ленты хороши.

– Но даже мир не может длиться вечно, – прибавил семит.

– Этот еще подержится. Нельзя же прямо сразу новую войну. Слишком многие отвертятся. Регулярные подсуетятся, мигом разберут все теплые местечки – на последней войне, знаете, поднаторели; а остальные упрутся рогом и больше никуда не пойдут. – Майор коротко поразмыслил. – Прошлая была такая, что пролетариат вконец разлюбил воевать. Перестарались. Как артист, который заполнил сцену до отказа – аж видать, что за кулисами.

– Ваши по части литья пуль тоже были горазды, – сказал Фэрчайлд.

– Каких пуль? – переспросил майор Эйерс.

Фэрчайлд объяснил.

– Но мы не платили, – ответил тот. – Мы только медальки раздавали… А хороший виски, да?

* * *

– Хочешь, – сказала Дженни, – уберу ее к себе в каюту?

Пит нахлобучил ее на макушку, слегка повернув голову и жестко склонив против ветра. Ветер выедал сигарету прямо у него изо рта; Пит прикрылся ладонью, как щитом, и курил так.

– Да не надо, – ответил он. – И куда ты ее уберешь?

– Да куда-нибудь. Просто куда-нибудь уберу.

Ветер лез ей под платье, облеплял ее тканью, и она откинулась назад, ухватившись за поручень, а ветер облепил тканью ее бедра. Застегнутый Питов плащ раздул полы с разрезами.

– Да, – сказал Пит. – Я и сам могу убрать, коли захочу… Осторожней, кис.

Дженни снова подтянулась к поручню. Он доставал ей до груди, но если зацепиться ногами за нижний леер, можно приподняться, и она, перегнувшись через поручень молодым животом, наклонилась над самой водой. Вода раздвигалась, пенилась: белизна блекла от молочного жада до прежней синевы, и над ней, рассеиваясь мельчайшей дробью, взлетали мелкие брызги.

– Ну хватит, залазь обратно. Мы тут, чай, не на товарняке хоронимся.

– Мама родная, – сказала Дженни, согнув молодой живот, свесившись над водой, а ветер все лепил к ней и задирал юбчонку, открывая розовый испод коленок над чулками.

Рулевой высунул голову из рубки и на нее наорал; изогнув шею, Дженни обернулась на него, взмахнув на ветру дремотными волосами.

– Не гоношись, братан, – для порядка крикнул Пит рулевому. – А я тебе что говорю, тупица? – прошипел он, стаскивая Дженни с поручня. – А ну кончай, это их лодка. Веди себя прилично.

– Я же ее не ломаю, – безмятежно откликнулась Дженни. – А так-то можно? – И она опять, взявшись за поручень, качнулась назад. – …Ты смотри – опять этот со своей пилой. Интересно, что он там мастерит.

– Чего б ни мастерил, вряд ли ему нужна наша помощь, – ответил Пит. – …А на сколько, она сказала, мы уехали?

– Не знаю… может, они потом будут танцевать. Странно, да? Никуда не ходят, ничего не делают… прям как в кино. – Дженни тихонько насупилась, глядя на племянника, который сидел со своей ножовкой с подветренной стороны рубки, увлекшись и обо всем позабыв. – Если б я была богатая, я бы пошла туда, где можно тратить. А не сюда, где и смотреть-то не на что.

– Нда. Если б ты была богатая, накупила бы гору тряпок и цацек и авто вдобавок. А что потом? Наряжалась бы и сидела в авто?

– Наверно… Вот лодку я бы точно не купила… Он вроде симпатичный. Хотя и не очень-то модник. Интересно, что он там мастерит?

– Иди и спроси, – отрезал Пит. – Я не знаю.

– Да я и знать-то не хочу. Просто интересно.

Выпрямив руки и держась за поручень, она медленно раскачалась полукругом на ветру и привалилась к Питу спиной.

– Иди спроси, – повторил Пит, зацепившись локтями за поручень, не обращая внимания на ее мягкую тяжесть. – Такой красавчик небось не укусит.

– Я не против, чтоб кусали, – безмятежно ответила Дженни. – Питер?..

– Киса, уйди, – велел ей Пит, – я уважаемый человек. Попробуй с красавчиком – посоревнуйся с пилой, глянь, что выйдет.

– Я люблю мужчин, которые на вид веселые, – отметила Дженни. И вздохнула. – Мама родная, хоть бы в кино, что ли, сходить. – (Интересно, что он там мастерит.)

* * *

– Сколько в ней лошадиных сил? – спросил племянник, повысив голос, чтобы перекричать низкую вибрацию двигателя, завороженно его разглядывая.

Двигатель был чистый, как часовой механизм, никелированный и покрытый свинцовым суриком, – сокрытая, сумрачная сила под тонкой пленкой золотистой смазки, как подвижный роскошный зверь, в совершенстве своем телесный, под легкой пленкой влаги. Капитан, в испачканной машинным маслом тонкой майке и некогда белой фуражке с поблекшей кокардой над козырьком, сообщил ему, сколько в ней лошадиных сил.

В этой тесноте со всех сторон давила энергия – экстатическая звенящая дрожь проникала до самого нутра, отчего кишки приобретали несколько неприятную легкость; племянник в восторге разглядывал двигатель. Прекрасный, как скаковая лошадь, и в некотором роде страшный, поскольку, при всей своей неумолимой бездушной мощи, не выдавал ни единого движения, если не считать тривиального нервного мерцания коромысел – узких и блестящих колебаний прямо над далеким и задумчивым его грохотом. От этого грохота трясся киль, от него дрожали самые переборки, будто надвигался миг, когда двигатель вырвется из стали, точно из кокона, и взмоет вверх и наружу на ужасных и великолепных крылах энергии и пламени…

Однако двигатель прикрутили огромными болтами, чистыми, прочными и тщательно покрытыми свинцовым суриком; ничто не надломит эти болты, прочные, как наиглубочайшие основы этого мира. Позади двигателя, за мерцанием коромысел, возникла и пропала грязная капитанская фуражка. Племянник двинулся за ней, осторожно огибая двигатель.

Перед глазами оказался иллюминатор, и племянник увидел небо, рассеченное напополам четким изгибом воды, уже инертно застывающей, точно бронза. Капитан деловито хлопотал над двигателем, с чрезмерной материнской страстью протирал его безупречную анатомию клоком пакли. Племянник с интересом наблюдал. Капитан наклонился ближе, паклей пихнул мусор в пятнышко смазки у основания толкателя и поднес к свету. Племянник подошел, заглянул ему через плечо. Крохотная крапинка, совершенно мертвая.

– Что там, Джош? – спросила сестра, дыша ему в шею.

Племянник резко обернулся.

– Гаврииловы штаны, – сказал он. – А ты что тут делаешь? Тебе кто велел сюда ходить?

– Я тоже хотела, – ответила она, наступая на него. – Капитан, что там? Что вы тут с Гусем нашли?

– Так, – брат ее оттолкнул, – иди отсюда, сиди на палубе. Здесь тебе делать нечего.

– Что там, капитан? – повторила она, будто и не услышав. Капитан предъявил ей паклю. – Это его мотор убил? – спросила она. – Господи, вот бы загнать их всех сюда и ненадолго запереть, да? – Она посмотрела на двигатель, на колебание коромысел. И взвизгнула: – Глядите! Глядите, как быстро. Яхта очень быстрая, да, капитан?

– Да, мэм, – ответил тот. – Довольно быстрая.

– Какой тут диаметр и ход? – спросил племянник.

Капитан посмотрел на шкалу. Чуть-чуть повернул клапан. Снова посмотрел на шкалу. Племянник повторил вопрос, и капитан сообщил ему диаметр и ход.

– Разгоняется неплохо, да? – предположил племянник через некоторое время.

– Да, сэр, – ответил капитан.

Он орудовал двумя маленькими ключами, и племянник предложил помочь. Его сестра шагнула следом, любопытная и сосредоточенная.

– Лучше, пожалуй, я сам, – сказал капитан любезно и твердо. – Я, пожалуй, знаю ее лучше вашего… Можете постоять пока в сторонке вместе с юной леди.

– Замечательно вы ее чистите, капитан, – сказала племянница. – Хоть ешь с нее, да?

Капитан оттаял:

– Она того стоит. Лучшая машина на свете. Немецкая. Стоила двенадцать тысяч долларов.

– Ух ты, – тихонько отметила племянница.

Ее брат ринулся в атаку.

– Слушай, – с гневной дрожью в голосе сказал он, вытолкнув сестру в коридор. – Ты чего за мной таскаешься? Я же сказал, что́ сделаю, если будешь за мной таскаться.

– Я за тобой не таскалась. Я…

– Еще как, – перебил он, встряхивая ее, – таскалась. Ты…

– Я просто тоже хотела. И вообще, это лодка тети Пэт, а не твоя. Я тоже имею право сюда пойти.

– Ай, да поди ты уже на палубу. И если еще раз увижу, что ты за мной увязалась…

Его голос поплыл страшной и безымянной угрозой. Племянница зашагала к трапу:

– Ой, выбирай шкоты. Тебя шкивает.