О нарядах мисс Бут-Уичерли – и обескураживающем эффекте, который он произвел на самых разных лиц, от жителей деревни Сан-Себастьян до Сестер Приснодевы Марии и крупье казино в Монте-Карло, – я узнал непосредственно от нее.

Каждый год, когда я выбираюсь в свой домик на юге Франции, чтобы засесть там за очередную книгу, я всегда делаю небольшой крюк и заезжаю на несколько дней к моим друзьям Жану и Мелани Шульц. Жан – вышедший на пенсию швейцарский банкир с бандитскими усами и жуликоватыми синими глазами, человек небедный, а Мелани – красавица-американка с точеными ножками, длинными темными волосами и таким профилем, что у молодых мужчин отваливается нижняя челюсть. Я к ним питал нежные чувства, поэтому, когда они как-то вечером выразили желание пойти в казино, я неохотно согласился.

Я не игрок. Еще в раннем возрасте я понял, что успех в азартных играх невозможен без определенной кармы. Если я поставлю на лошадь или собаку, они завтра же заболеют ящуром или бешенством. Если в рулетке я поставлю на черное, можно не сомневаться, что шарик с маоистским злорадством упадет на красное. Горький опыт меня убедил: если я с кем-то поспорю, что небо голубое, его тотчас заволокут черные грозовые тучи. В общем, я пришел к выводу, что не создан природой для азартных игр, и потому в них не участвую. А вот мои друзья, свободные от подобных запретов, готовы были устроить своим банковским счетам небольшое кровопускание.

Будучи предоставлен самому себе, я расхаживал между столами и посматривал на игроков, а это была прелюбопытная публика – от горбуна с внешностью цыгана до стройной блондинки, словно сошедшей со страниц журнала «Вог», от негра во фраке с непроницаемым лицом статуи с острова Пасхи до огромного толстяка, чья багровая физиономия и прерывистое дыхание намекали на то, что он может испустить дух прямо за игровым столом. Но даже в этой пестрой толпе мисс Бут-Уичерли выделялась и сразу привлекла к себе мое внимание.

Это была маленькая хрупкая женщина, у которой кожа на горле висела складками, как театральный занавес. Лицо – в сетке морщин, как рельефная карта устья какой-нибудь великой реки. Ее выдающийся изогнутый нос напоминал орлиный. Глаза были размыто-водянистого голубоватого оттенка, такие бледные барвинки, и в левом торчал монокль на муаровой ленточке. Ее фантастический наряд, судя по всему, был задуман и осуществлен в начале двадцатых годов. Долгополое платье из малинового бархата, золотые пуговицы с филигранью и длинные рукава. Большую малиновую шляпу украшали желтые страусиные перья и мех доселе неизвестного науке зверя. Из такого же меха был воротник, края рукавов и подол платья. На черепашьей шее висели длинные цветные низки бус, а к той части тела, где предположительно находится грудь, приколота крупная желтая атласная роза. Ее руки, словно сделанные из сухих ломких веточек экзотического дерева, были красивой формы, и она ими изящно передвигала фишки. Она пользовалась тенями для век, румянами и губной помадой, но не настолько, чтобы напоминать старую клоунессу. Она улыбалась крупье своими вставными белоснежными зубами. Я решил, что ей хорошо за семьдесят, но позже с удивлением узнал, что ей восемьдесят два. Судя по чудовищному акценту, с которым она говорила по-французски, она была англичанка.

В лежащий перед ней блокнот она аккуратно записывала все выпадающие номера. Явная последовательница какой-нибудь «системы». Большинство завзятых игроков (а это такая же болезнь, как алкоголизм) в нее слепо верят. Тот факт, что система не работает, к делу не относится, для них это такая заячья лапка, ни больше ни меньше. Из двадцати ставок они проиграют девятнадцать, зато эта единственная доказывает, что система непогрешима. Завзятых игроков, в отличие от обычных, узнать легко. Они фанатично следят за шариком, который с убийственными щелчками передергиваемого затвора бегает по колесу фортуны, и по мере его замедления лица у них становятся все более напряженными и хищными, и, когда шарик наконец падает в расчетную лунку, они делают глубокий выдох, как зритель в концертном зале, после того как отзвучала прекрасная музыка. В случае выигрыша у них начинают блестеть глаза и они с торжествующим видом одаривают улыбками других игроков и бесстрастного крупье. А в случае проигрыша они записывают в блокнот последнюю цифру, чтобы довести систему до ума, и при этом их губы шевелятся так, будто они беззвучно читают молитву.

Мисс Бут-Уичерли была азартным игроком в высшей степени. Она все записывала, она расставляла фишки боевыми рядами, готовая бросить их в атаку, и при этом угрожающе постукивала по ним пальчиками, демонстрируя отличный маникюр. Она сделала ставку с видом человека, уверенного в своем выигрыше, и, когда шарик заметался по кругу в смертельном лабиринте, она потверже вкрутила в глаз монокль и принялась гипнотизировать шарик, чтобы тот остановился на нужной цифре. Увы, это был не ее вечер, и батальон фишек, ее преданных вояк, таял на моих глазах, пока не осталось ни одной. Уж не знаю, в освещении ли было дело или разыгралось мое воображение, но мне показалось, что она все больше бледнела, и выступившие на щеках румяна производили впечатление, что у нее лихорадка.

Она элегантно встала из-за стола и отвесила поклон крупье, и тот с бесстрастным лицом поклонился в ответ. Она медленно покидала зал. Я двинулся следом. В огромном вестибюле с мраморными колоннами она неожиданно покачнулась и попыталась опереться о колонну. По счастью, я оказался рядом и успел подхватить ее под руку. Плоть или то, что от нее осталось, была мягкой и дряблой, и сквозь нее прощупывалась кость, хрупкая, как уголек. Исходивший от нее запах меня озадачил. Это был не парфюм, но что-то знакомое, чему я не мог подобрать название.

– Вы так добры, – пробормотала она, покачиваясь. – Так добры. Кажется, я споткнулась. Очень глупо с моей стороны.

– Вы присядьте, – сказал я и направил ее к ближайшему инкрустированному диванчику.

Она доковыляла и рухнула на него, словно брошенная кем-то кукла. Закрыв глаза, она откинулась на спинку. Румяна, помада и тени для век казались неоновыми вывесками на молочном морщинистом лице. Ее монокль выпал из глаза и лежал на вздымавшейся груди. Я проверил пульс – слабый, но ровный. Я остановил проходившего мимо официанта.

– Принесите бренди для мадам, быстро, – попросил я.

Официант окинул взглядом сморщенную развалину в малиновом бархатном платье и шляпе и ускорил шаг. Вернулся он с похвальной быстротой, неся бокал с изрядной порцией бренди.

– Выпейте немного, – сказал я, присев рядом. – Это пойдет вам на пользу.

Она открыла глаза, нашарила монокль и после пары неудачных попыток вставила его в глаз. Поглядела на стакан, потом на меня.

– Молодой человек, я вообще не пью. – она с возмущением поднялась.

От нее снова чем-то пахнуло, и на этот раз я сообразил. Метиловый спирт. Пожилая дама была не только игроком, но еще и пьянчужкой.

– Мадам, в обычной ситуации я бы никогда не предложил вам крепкий напиток, – сказал я успокаивающе. – Но вы почувствовали слабость… наверняка из-за духоты… и я подумал, что вам это сейчас пойдет на пользу… исключительно в лечебных целях.

Она поглядела на меня сквозь монокль, который нелепым образом делал один глаз больше другого, а затем уставилась на бокал.

– Ну, если только в лечебных целях. Мой папа всегда говорил, что от капли бренди больше толку, чем от всей Харли-стрит.

– Совершенно согласен.

Она взяла бокал из моих рук и выпила до дна, после чего крякнула и вытерла губы кружевной тесьмой.

– Согревает. – она снова села и, закрыв глаза, откинулась назад. – Папа был прав.

Я ждал, пока бренди окажет нужный эффект. Наконец она открыла глаза.

– Молодой человек, – язык у нее немного заплетался, – вы дали правильный совет. Я чувствую себя гораздо лучше.

– Повторить не желаете?

– Даже не знаю. Ну, разве что капельку.

Я сделал знак официанту, и он принес вторую порцию, которая исчезла с такой же чудесной скоростью, что и первая.

– Мадам, – сказал я, – поскольку вы испытываете некоторую слабость, позвольте проводить вас домой?

Мне страсть как хотелось посмотреть, где проводит дни эта необыкновенная реликвия.

Открыв глаза, она внимательно на меня посмотрела:

– Мы знакомы?

– Боюсь, что нет.

– Но тогда это неприличное предложение. Крайне неприличное!

– Но ведь я готов представиться, – возразил я ей, что и сделал.

Она по-королевски откинула голову и протянула мне хрупкую руку.

– Сюзанна Бут-Уичерли. – это прозвучало так, словно она назвалась Клеопатрой.

– Весьма польщен. – я поцеловал ей руку.

– А вы не лишены светских манер, – признала она как бы неохотно. – Ну что ж, вы можете проводить меня до дому.

Спуск по длинной лестнице, проход через вестибюль и новая лестница стали для меня настоящим испытанием. Сказались две порции бренди: с ногами у мисс Бут-Уичерли возникли проблемы, зато хлынул поток воспоминаний, и, перед тем как рассказать очередную историю, она останавливалась. Спустившись на три ступеньки, она вспомнила, как отец впервые привез ее сюда после смерти мамочки в 1904 году. Она в деталях описала светское общество. Дамы в роскошных платьях всех расцветок и сверкающих брильянтах («стая пестрых попугаев»), которые бы ослепили любого пирата. Мужчины-красавцы. А женщины! Сейчас таких не увидишь. А в ее время все были просто красотки. У подножия лестницы она вспомнила про одного молодого красавца, который ее очаровал, но он все проиграл в карты и застрелился. Зачем? Папа одолжил бы ему деньги. А сколько ненужных хлопот доставил он слугам, которым пришлось все это замывать. Папа всегда говорил, что к низшим слоям населения надо относиться с уважением и не отягощать их излишней работой. Посередине вестибюля она вспомнила, как король Эдуард посетил Монте-Карло в 1906 году, и она была ему представлена. Вот истинный джентльмен. Поток воспоминаний сопровождал нас на следующих ступеньках, и во дворе, и всю дорогу в такси, пока мы проезжали не столь благодатные районы Монте-Карло. Наконец таксист остановился между двух старых зданий с обшарпанной штукатуркой и выцветшими от солнца ставнями.

– Вот я и дома, – сказала мисс Бут-Уичерли, ввинчивая в глаз монокль и осматривая неприглядную аллею. – Моя квартира на первом этаже, вторая дверь налево. Очень удобно.

Я не без труда извлек ее из машины и, велев таксисту подождать, повел ее по аллее, пахнувшей кошками, канализацией и гнилыми овощами. Перед входной дверью она снова вставила монокль и милостиво протянула мне руку.

– Вы были очень добры, молодой человек, – сказала она. – И мы с вами хорошо поговорили. Я получила истинное удовольствие.

– Это я, поверьте, получил удовольствие, – искренне признался я. – Я могу вас проведать завтра? Хочу убедиться, что следы от усталости окончательно прошли.

– Я принимаю только после пяти.

– Тогда в пять?

– Буду рада вас видеть, – сказала, она, склонив голову набок. Потом повернула ключ, вошла внутрь не слишком уверенно, и дверь за ней закрылась. Очень не хотелось оставлять ее одну, еще упадет и, не дай бог, ушибется, но такая женщина-кремень едва ли позволит себя раздеть и уложить в постель.

На следующий день в пять часов я был в назначенном месте – в одной руке корзинка с фруктами и сыром, а в другой большой букет цветов. Я постучал, и тут же послышалось пронзительное тявканье. Потом дверь чуть-чуть приоткрылась, и в щелочку выглянула мисс Бут-Уичерли со вставленным моноклем.

– Добрый вечер, мисс, – сказал я. – Вот я пришел, как мы договаривались.

Дверь еще немного приоткрылась, и я увидел, что она в великолепной кружевной ночнушке. Очевидно, она напрочь забыла обо мне и о моем визите.

– Молодой человек, я не ждала вас… э… так рано.

– Простите. Вы, кажется, сказали, в пять, – произнес я покаянным голосом.

– Ну да. А что, уже пять? – удивилась она. – Как летит время. Я только ненадолго прилегла.

– Извините, что я вас потревожил. Мне прийти позже?

– Нет-нет. – она великодушно улыбнулась. – Если вас не смущает, что я не одета.

– Для меня удовольствие находиться в вашем обществе, как бы вы ни были одеты, – ответил я галантно.

Она распахнула дверь, и я вошел. В нос ударил тухлый запах метилового спирта. Квартира состояла из огромной комнаты, одновременно служившей гостиной и спальней, крохотной кухни и такой же ванной. По причине жаркой погоды большую двуспальную кровать прикрывала одна простыня, причем такая грязная, что казалась почти черной. Виновница этого лежала посреди кровати – такса с бычьей берцовой костью, покрытой пылью и кровью и зажатой между лап. При виде меня собака угрожающе зарычала. Две стены были практически завешены старыми пожелтевшими фотографиями в золоченых рамочках. Еще одну закрывали два огромных дубовых шкафа, а между ними что-то вроде книжного стеллажа с удивительной коллекцией аккуратно расставленной обуви. Тридцать или сорок пар, от грубых ботинок до бальных туфелек в блестках. А у противоположной стены почти до потолка возвышались пирамиды из кожаных чемоданов (когда-то их называли пароходными кофрами), чем-то похожих на сундуки с сокровищами пиратов, и все крышки украшали волшебные слова: БУТ-УИЧЕРЛИ. В этом на редкость загроможденном пространстве осталось место только для столика и трех плетеных стульев.

– Фрукты и сыр выглядели такими соблазнительными, что я не мог их вам не принести, – сказал я. – И конечно, цветы для хозяйки.

Она взяла букет своими хрупкими ручками, и ее глаза вдруг наполнились слезами, что привело меня в смущение.

– Мне давно никто не дарил цветы.

– Это потому, что вы отшельница, – заметил я. – Если бы вы чаще выбирались в свет, перед вашим домом выстроились бы десятки мужчин с цветами. Я бы даже не сумел прорваться.

Она поглядела на меня и довольно хохотнула.

– Таких людей, как вы, мой папа называл козырной картой. Вы умеете польстить старой женщине.

– Вам от силы пятьдесят, – отрезал я. – Даже не пытайтесь убедить меня в обратном.

И снова хохоток.

– Давно я не видела по-настоящему галантного мужчину, – сказала она. – Очень давно. Это так приятно. Я думаю, вы мне понравитесь, молодой человек.

– Приятно слышать. А вы мне сразу понравились.

С этого дня я стал ее доверенным лицом и другом. У нее не было ни родных, ни друзей. А немногие знакомые либо считали ее помешанной, либо не имели времени или желания выслушивать ее бесконечные анекдоты. Я же с наслаждением слушал ее яркие и живые рассказы об ушедшей эпохе, когда британцы с таким вызовом бороздили моря и океаны, а географические карты были преимущественно розового цвета. Это был мир неколебимый в своей солидарности и утонченности, с неиссякаемым запасом добротных вещей для людей с достатком, мир, где люди низших сословий знали свое место, где хороший повар получал тридцать фунтов в год и каждый месяц один день отгула. Мисс Бут-Уичерли воскрешала для меня эти ушедшие в прошлое, вечно солнечные дни, и для меня это было все равно что слушать динозавра. Я навещал ее при каждом удобном случае, готовый к атакам таксы Лулу, регулярно кусавшей мои лодыжки, приносил хозяйке фрукты, сыр и шоколад, к которому она была особенно неравнодушна. Постепенно я отучил ее от метилового спирта в пользу бренди – уж лучше этот напиток, если иначе нельзя и для достижения желаемого эффекта много не требуется. Разумеется, сначала она его пила исключительно из медицинских соображений, но позже стала в открытую предлагать мне выпить по капельке. Проблема заключалась в том, как заставить ее принять от меня этот нектар. Оказалось, что самый подходящий способ – это сыграть в карты на бутылку. Если выигрывала она, то бутылка доставалась ей. А если я, то мы открывали бутылку, чтобы отпраздновать мою победу, и потом я благополучно забывал недопитое. Во время одной из наших последних игр перед моим отъездом из Франции я узнал, что она католичка.

– Я очень плохая католичка, – призналась она. – Уже много-много лет не посещала мессу. Я считала себя не вправе, раз я такая грешница.

– Неправда, – запротестовал я. – Для меня вы воплощение праведности.

– Нет-нет. Просто вы многого обо мне не знаете, молодой человек. В свое время я совершала ужасные поступки.

Она украдкой осмотрелась, дабы убедиться, что мы одни, если не считать Лулу, которая сидела на кровати и деловито приканчивала половину барашка.

– Однажды я была любовницей женатого мужчины, – неожиданно призналась она и откинулась на спинку стула в ожидании моей реакции.

– Браво, – невозмутимо сказал я. – Ему чертовски повезло. Готов побиться об заклад, что вы сделали его счастливым.

– О да! Еще как.

– Вот видите. Вы дарили человеку радость.

– Но ведь это было аморально.

– Счастье такая штука. По-моему, оно никак не связано с моралью.

– Я от него забеременела. – она поспешила глотнуть бренди, чтобы справиться с нервами после такого признания.

– Увы, такое иногда случается, – заметил я осторожно.

– Я совершила смертельный грех. Я сделала аборт, – прошептала она.

Не зная, что на это сказать, я воздержался от комментариев. Мое молчание она восприняла как знак осуждения.

– А что мне оставалось?! Это сегодня сделать аборт все равно что вылущить горох. А незаконных детей рожают, как куры откладывают яйца. И никакого тебе позора. А в мое время даже роман с женатым мужчиной был чем-то вызывающим, а уж аборт или внебрачный ребенок – об этом нельзя было и думать.

– Разве церковь вам не помогла? – спросил я. – Мне казалось, в трудную минуту…

– Нет, – перебила она меня. – В нашей церкви служил отвратительный священник. Вы себе представляете, как я была расстроена, у меня ум заходил за разум, а он называл меня не иначе как вавилонской блудницей.

Из-под монокля выкатилась слеза и поползла по щеке.

– Поэтому я перестала ходить в церковь. – она с вызовом шмыгнула носом. – Я посчитала себя преданной.

– Это еще не означает, что вы прокляты, – сказал я. – Есть куда бо́льшие грешники.

– Не будь я тогда в стесненном финансовом положении, я бы помогала церкви. Но после этой истории… нет, никогда. – Она снова пригубила бренди. – А вот кому я хочу помогать, так это сиротскому приюту в Сан-Себастьяне. Я считаю, что Сестры Приснодевы Марии совершают прекрасное дело. Им не важно, являются ли дети… ну, в общем, незаконнорожденными. Я навестила их однажды вместе с Анри… так звали моего любовника… и мы оба остались под сильным впечатлением. Они хорошие, не то что эти священники.

– Сан-Себастьян – это деревня по ту сторону границы, во Франции? – спросил я.

– Да, такая красивая горная деревенька.

– Хотите, в следующем году, когда я снова сюда приеду, я вас туда отвезу?

– О, это так мило. – она вся просияла. – Я буду ждать с нетерпением.

– Решено, – сказал я, тасуя колоду. – А сейчас мы узнаем, кому достанется эта нетронутая бутылка лечебного бренди.

Бренди выиграла она.

Она придумала, как помочь сиротскому приюту в Сан-Себастьяне. Если бы она знала, каким скандалом все обернется, едва ли она бы на это пошла. Хотя желаемого достигла, о да.

Через год я снова приехал в эти края и, как обычно, посетил Жана и Мелани. Когда их бурная радость от нашей встречи улеглась и мы сели выпить, я произнес тост:

– За лучшую хозяйку и самую красивую женщину в Монте-Карло.

Мелани улыбнулась, склонив прелестную головку.

– Но, дабы ты не слишком зазнавалась, – продолжил я, – должен признаться, что мое сердце отдано другой. Поэтому вскоре я должен буду вас покинуть и, купив фрукты, сыр, бренди и цветы, помчаться к моей возлюбленной, к несравненной мисс Бут-Уичерли.

– Господи! – Жан, похоже, оторопел.

– О, Джерри! Разве ты не получил наше письмо? – удивилась расстроенная Мелани.

– Какое письмо? – спросил я с нехорошим предчувствием.

– Джерри, мисс Бут-Уичерли умерла, – мрачно изрек Жан. – Мне очень жаль. Мы тебе сразу об этом написали, зная, как ты к ней относился.

– Рассказывайте.

Мисс Бут-Уичерли после выигрыша в казино решила дома отпраздновать. А затем нелегкая понесла ее принять ванну. Она поскользнулась, упала, и обе хрупкие бедренные кости треснули пополам, как палочки сельдерея. Она пролежала в ванной всю ночь, в холодной воде. Рано утром прохожий услышал слабые крики о помощи и взломал входную дверь. Не сдаваясь до конца, она продиктовала своему спасителю телефон Жана и Мелани. Я ей наговорил о них много хороших слов, а друзей у нее не было. Жан тут же приехал и отвез ее в больницу.

– Она превосходно держалась, Джерри, – вспоминал Жан. – Она знала, что умирает, но не собиралась уходить, пока сама не определится. Врачу, который предлагал ей морфий, она сказала: «Уберите это, молодой человек. Я никогда ничего такого не принимала и на старости лет подсаживаться не собираюсь». Она составила завещание. Все, что у нее было – мебель, одежду, – получил сиротский приют в Сан-Себастьяне. – Жан сморкнулся в платок. – Она уходила на глазах, но при этом сохраняла ясную голову. Сокрушалась, что тебя нет рядом, Джерри. Повторяла, что ты ее близкий друг. Просила передать ее извинения за то, что не сможет вместе с тобой съездить в приют.

– Ты пригласил ей священника?

– Я предложил, но она отказалась. Сказала, что у нее для церкви не осталось времени. Она ненадолго потеряла сознание, но потом пришла в себя, вставила в глаз монокль и стала буквально сверлить меня взглядом. И произнесла что-то очень странное.

Я терпеливо ждал, пока он потягивал свой напиток.

– «Ничего они от меня не получат. Вавилонская блудница, ха! Я Бут-Уичерли. Я им всем покажу». И тут монокль выпал, и она испустила дух. О чем это она, Джерри, ты что-нибудь понимаешь? – с озабоченным видом спросил Жан.

– Думаю, да. Однажды по молодости она поступила неблагоразумно, и местный священник, вместо того чтобы ей помочь, назвал ее вавилонской блудницей. После этого она зареклась ходить на службу. Вероятно, перед смертью она не ассоциировала с церковью сиротский приют и, отдавая туда все свое имущество, считала, что тем самым бросает вызов священникам. Наверно, бедняжка полагала, что будет скандал и церковники, оставшись с пустыми руками, придут в ярость.

– Точно! – воскликнула Мелани. – Скандал действительно был, еще какой. Мы тебе об этом всё написали.

– Расскажи, – попросил я.

– Дорогая, не рассказывай, – вмешался Жан. – Лучше возьмем его вечером в казино.

– Никакого казино, – раздраженно сказал я, не успев еще отойти от печальных новостей. – Без нее мне там делать нечего.

– Ты должен пойти из уважения к ее памяти. Увидишь сам, рассмеешься и поймешь, что все сложилось как надо.

Он был серьезен, но в глазах сквозило лукавство.

– Джерри, дорогой, он прав, – подхватила Мелани. – Ну пожалуйста.

– Хорошо, – неохотно согласился я. – Я с вами пойду. Надеюсь, оно того стоит.

И оно того стоило.

Когда мы вошли в игровой зал, Жан обратился ко мне:

– Осмотрись вокруг и скажи, если увидишь что-то необычное.

Я стал присматриваться. В «двадцать одно» играли знакомые мне лица, включая карлика-цыгана, который, судя по его поведению, только что озолотился. В «железку» тоже играли кое-кто из моих старых друзей, и среди них статуя с острова Пасха, все такой же невозмутимый. Потом мой взгляд дошел до стола, где шла игра в рулетку. Вокруг столпилось много зевак, из чего нетрудно было заключить, что кому-то сопутствует невероятная удача. Толпа ненадолго расступилась, и меня чуть не вывернуло наизнанку. На какое-то жуткое мгновение я увидел, как мисс Бут-Уичерли делает ставку. То самое малиновое бархатное платье и шляпка, которые были на ней в день нашей первой встречи! Тут она повернула голову… это была молодая женщина за двадцать, миловидная, с большими невинными глазами, как у персидского котенка. Она с улыбкой поозиралась, а потом заговорила с красивым молодым человеком, стоявшим за ее спиной. Он восхищенно пожирал ее глазами и с готовностью кивал на каждое ее слово. Кем бы ни была эта девушка, она присвоила наряд мисс Бут-Уичерли, и во мне поднялась волна возмущения. Колесо завертелось, и толпа снова сомкнулась, закрыв ее от меня.

– Кто это, черт побери? – потребовал я ответа. – И какого дьявола она напялила платье мисс Бут-Уичерли?

– Ш-ш-ш, – откликнулся Жан. – Не так громко. Джерри, все нормально.

– Кто эта похитительница трупов?!

– Это сестра Клер.

– Сестра Клер? – как эхо, повторил я.

– Сестра Клер, – уточнила Мелани.

– Вы хотите сказать, что это монахиня? – Я не верил собственным ушам. – Монахиня играет в карты в этом одеянии? Вы что, с ума посходили?

– Все это правда, Джерри, – улыбнулся Жан. – Клер из монастыря Сестер Приснодевы Марии. То есть была, сейчас она уже не монахиня.

– Ничего удивительного, – заметил я ледяным тоном. – Католическая церковь, надо полагать, широких взглядов, но даже она едва ли одобрила бы монашку, которая разоделась по моде двадцатых годов и развлекается в этом вертепе, да еще в сопровождении красавца-жиголо.

Мелани засмеялась:

– Он не жиголо. Это Мишель, он сирота из приюта в Сан-Себастьяне.

– Да будь у него хоть шесть папаш, мне-то что. Я хочу знать, почему эта псевдомонашка разгуливает в наряде мисс Бут-Уичерли.

– Не все сразу. – Жан положил руку мне на плечо. – В свое время узнаешь. А пока последи за ее игрой.

Мы заняли место напротив сестры Клер. Перед ней лежала целая гора фишек. Должен признать, выглядела она потрясающе в бархатном платье и шляпе с желтыми страусиными перьями. Прекрасная кожа розовато-белого оттенка, как у осеннего яблока. Высокие скулы, благодаря которым большие голубые глаза казались по-восточному раскосыми. Прямой, правильной лепки нос. Чувственный рот с мелкими, идеальной формы зубами, каковые она демонстрировала при каждой улыбке. Улыбалась она часто, и при этом ее лицо чудесным образом озарял некий внутренний свет, а глаза начинали излучать тепло, хоть подставляй продрогшие руки. В них были детская невинность и простодушие, и, когда она следила за вращением колеса, они распахивались еще шире, становились округлыми, как у ребенка перед рождественской витриной.

У молодого человека лет двадцати пяти была темная копна вьющихся волос и нежные карие глаза, а сам он немного смахивал то ли на цыгана, то ли на итальянца. Стройный, он двигался с грацией танцора. Женщины, пожилые и молодые, плотоядно на него взирали, он же смотрел только на сидевшую перед ним сестру Клер в малиновом бархатном платье, а она то и дело с улыбкой оборачивалась к нему, и желтые страусиные перья обмахивали передок его хорошо скроенного костюма. Наблюдая за тем, как он с ней разговаривает, я мысленно извинился перед ним за то, что назвал его жиголо. Он был тонкой организации и не на шутку в нее влюбленный. Как, несомненно, и она в него, вот только отдавала ли она себе в этом отчет, будучи совсем невинной, – большой вопрос. В любом случае они выглядели трогательно расслабленными и счастливыми вместе, и вели они себя так, словно в этом огромном зале, кроме них, больше никого не было. Толпа, не сводившая с них глаз, для них не существовала.

Единственное, что привлекало внимание сестры Клер, помимо Мишеля, были вращающееся колесо и щелкающий шарик. Сделав ставку, она поглядывала на колесо с безмятежным спокойствием человека, совершенно уверенного в благополучном исходе. Ей действительно сопутствовала невероятная удача. Явно не придерживаясь никакой системы, она ставила по наитию, каждый раз по пятьдесят–сто фунтов. И почти все игроки следовали ее примеру. Из двенадцати заходов она выиграла в одиннадцати, и крупье со страдальческим лицом (ну сколько это может повторяться!) на моих глазах пододвинул к ней фишек на добрых две тысячи фунтов.

– Сейчас она последний раз поставит, – шепотом сказал мне Жан.

– Откуда ты знаешь? – удивился я.

– Казино, принимая во внимание ее сверхъестественное везение, предложило ей условие. За вечер она готова проиграть два раза – «Божье предупреждение», так она это называет. Если дать ей волю, она их просто разорит. В первый вечер она сорвала весь банк. Это был тот еще скандал, особенно когда они узнали, кто она такая.

– Ты шутишь? – в растерянности предположил я. – В это невозможно поверить.

– Однако это так, – заверил меня Жан. – Раз за разом все повторяется. Будь она простым человеком, они бы просто запретили ей играть, но когда выяснилось, что она монахиня, да еще скандально знаменитая, куда им было деться? Общественное мнение не допустило бы подобный запрет. Вот им и пришлось с ней договариваться. Она играет раз в неделю, три часа, и после того, как выиграет две с половиной тысячи фунтов, завязывает. У казино свой интерес, так как народ валом валит посмотреть на азартную монашку.

– Как это все началось? – спросил я, совершенно обескураженный. – И почему она одета как мисс Бут-Уичерли, ты можешь мне объяснить?

– Сестра Клер сама тебе все объяснит. Они с нами поужинают, так что потерпи еще немного. Только не вздумай смеяться, Джерри. Она ко всему этому относится очень серьезно.

– Да я ничего не понимаю, какой уж тут смех.

Когда мы вернулись домой, Жан всем налил, и мы вышли на широкую веранду, утопающую в пурпурных и бледно-розовых бугенвиллеях, а где-то внизу посверкивали огни вечернего Монте-Карло, словно шкатулка с драгоценностями, которую по забывчивости оставили открытой.

– У меня такое впечатление, что вы чего-то недоговариваете, – начал я со всей серьезностью. – Я бы хотел узнать предысторию, до того как сюда пожалует монашка, оставившая без денег местное казино.

– Только предыстория, – предупредил меня Жан. – Сестра Клер сама тебе расскажет удивительные подробности.

– Валяй.

– Она родилась в Девоншире, в католической семье. Когда она была еще подростком, ее отец поступил садовником в женский католический монастырь в Вулверхэмптоне. Она стала ему помогать и очень скоро научилась выращивать фрукты, овощи и цветы. В монастыре проходило обучение, а еще там был приют для сирот, и ей это сразу понравилось, потому что она страстно любит детей. В свободное время она помогала монахиням. После смерти отца – заняла его место. Тогда-то и решила стать монахиней. И вот однажды ей попалась статья о монастыре в Сан-Себастьяне и о том, какую работу там проделывают Сестры Приснодевы Марии. Это захватило ее воображение. Она решила, что то был ей знак свыше. Она всегда считала, что у Бога для нее есть миссия, и только ждала знака. И вот он ей дан. Она будет трудиться в Сан-Себастьяне.

– Одну минуту, – остановил я его. – Она наверняка и до этого прочла десятки подобных статей. Почему она не посчитала их знаками свыше?

Жан аккуратно стряхнул в пепельницу белый пепел с кончика сигареты.

– Потому что, когда ты стоишь на коленях посреди клумбы и мысленно просишь о наставлении, а высыпав из кулька последние семена, видишь, что они были завернуты в журнальную страницу с соответствующей статьей, ты это воспринимаешь как знак свыше, особенно если ты сестра Клер.

– Теперь понятно.

– Сестра Клер, – продолжал Жан, – видит проповеди в камнях, а знамения в цветах и деревьях. Ее Бог вездесущ и постоянно посылает ей знаки, направляет ее, поэтому она должна быть всегда готова, чтобы правильно истолковать Его желания. Понимаешь?

– Кажется, начинаю понимать, – задумчиво протянул я.

– Пока ты не поймешь, что она глубоко убеждена в своей постоянной связи со Всевышним, ты не уяснишь, почему она сделала то, что сделала. И вот что еще пойми: она сама невинность. Если она считает, что так ее наставляет Господь Бог, значит прочь сомнения, она с радостью пойдет на крест. Она из того же теста, из какого сделаны все мученики. В ее жилах течет кровь святой.

Он умолк и снова наполнил наши бокалы.

– Короче, приняв решение (а когда сестра Клер принимает решение, ничто не может ее поколебать), она пошла до конца, и шесть лет назад ее приняли в сан-себастьянский монастырь. Часть времени она посвящала работе с детьми, а также занималась садом и очень толково управляла небольшой фермой. А потом одновременно случились три события. Во-первых, начальство решило, что монастырь переполнен и половина детей должна быть отправлена в другое место. Во-вторых, Мишель потерял работу в Монте-Карло и вынужден был вернуться в монастырский приют. В-третьих, умерла мисс Бут-Уичерли и завещала сиротскому приюту, среди прочего, свои носильные вещи. Казалось бы, никакой связи, но сестра Клер все это вкупе восприняла как знак свыше.

– Я что-то не вижу… – начал я, но тут раздался дверной звонок.

Служанка привела на веранду сестру Клер с Мишелем. При зажженных свечах на обеденном столе малиновое бархатное платье и такая же шляпа заиграли, как гранаты. Жан меня представил.

– Для меня счастье познакомиться с другом мисс Бут-Уичерли. – сестра Клер сжала мою ладонь обеими руками и ослепила меня пристальным блеском своих голубых глаз.

Я заметил, что руки у нее мозолисты от грубой работы, но при этом теплые и вибрируют от внутренней энергии, как зажатая в кулаке птичка.

– Вас, бедняжка, наверняка шокировало известие о ее смерти, – продолжала она. – Но как приятно знать, что она была Божьим инструментом и оставила после себя столько хорошего, вы согласны?

– Знаете, Жан только начал мне объяснять, – сказал я. – Может быть, вы мне расскажете, в чем именно состояло это… мм…

– Чудо? Да, конечно.

Она приняла бокал с лимонадом, пригубила и со всей открытостью подалась вперед.

– Хочется думать, мистер Даррелл, что я не тщеславная, – начала она, – но я с младых ногтей была убеждена, что Бог готовит мне какое-то задание. К сожалению, я человек нетерпеливый, это один из многих моих недостатков, я живу по принципу… помните поговорку?.. не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. Вот только Бог никуда не торопится, и подгонять Его бесполезно. А если ты Ему вдруг понадобишься, тебя надо обучить, а это требует времени. Когда же Он сочтет, что ты готов, то подаст тебе знак. Я понятно объясняю?

– Да, – ответил я без дураков.

– Иногда они очевидные, иногда завуалированные, а бывают и такие, которые мы не способны понять. Месье Шульц рассказал вам про статью в журнале?

Я молча кивнул.

– Какой ясный знак. – сестра Клер разулыбалась. – Я почти услышала Его голос.

– Я предлагаю перейти к столу, пока все не остыло, – сказала Мелани. – За ужином и закончите ваш рассказ.

– Конечно! Конечно! – воскликнула сестра Клер. – Я голодная, как целый сиротский приют.

Чудесный переливчатый смех и огоньки в глазах. Неудивительно, что Мишель в нее влюблен. По пути к столу мы с ним оказались рядом.

– Вы говорите по-английски? – поинтересовался я.

Мелькнула легкая улыбка.

– Так… немного. Клер меня учить. Она это очень хорошо, – с гордостью сказал он.

– Я не сомневаюсь.

Мелани посадила меня напротив Клер.

– Пожалуйста, продолжайте, – обратилась она к гостье. – Мистер Даррелл, я уверена, не притронется к еде, пока не услышит всю историю до конца.

– Это правда, сестра, – подтвердил я.

– Не называйте меня сестрой, – попросила она, и словно тень пробежала по ее лицу. – Я ведь уже не монахиня.

– Простите. Могу я вас называть мисс Клер?

– Конечно, – радостно улыбнулась она. – Так будет лучше.

Она вонзила ложечку в сочную дыню и вздохнула.

– Дети были бы в восторге. Надо будет им послать.

– Вы… мм… еще поддерживаете отношения с приютом? – спросил я в надежде вернуть ее к нашей теме.

– Поддерживает отношения? – Жан расхохотался. – Да она, можно сказать, его содержит!

Сестра Клер покраснела.

– Я только помогаю, – поправила она его. – И делаю это просто потому, что так пожелал Господь.

Последовала короткая пауза, а я все пытался представить, как Господь учит монахиню играть в казино.

– Значит, вы покинули Вулверхэмптон и перебрались в Сан-Себастьян, – нарушил я молчание.

– Шесть лет назад, – кивнула она. – Поскольку у меня был опыт садовничества, мне поручили маленькую ферму. Сначала было трудно, я ведь ничего не знала о коровах и свиньях, даже о курах, но быстро научилась. А в свободное время я водила детишек на прогулки, устраивала для них игры – вот что мне по-настоящему нравилось. Они были такие симпатяги, вы себе не представляете. Я выращивала специально для них сладкую кукурузу и клубнику, они это обожали. Я была совершенно счастлива, но все равно чувствовала, что не выполняю предписания Всевышнего.

Она доела дыню и, откинувшись на спинку стула, задумчиво взирала на пустую тарелку. Потом подняла голову, и ее голубые глаза вдруг засверкали, как сапфиры на солнце.

– И вот однажды Господь решил мне открыть свой план. В тот день, помнится, я встала рано, так как мне надо было до начала мессы сделать несколько дел. Я с ними справилась так быстро, что у меня еще осталось время, и я решила после завтрака прополоть клумбу под окнами сестры Марии. Когда-то я разбила эту клумбу, потому что настоятельница любит смотреть на цветы. Но из-за большой занятости на ферме я ее немного запустила. Одуванчики хороши в салате, но не в качестве обрамления клумбы. День выдался теплый, все окна настежь, так что слышно было каждое слово. Я не подслушивала, поверьте. Когда услышала голоса, я даже хотела сразу уйти, но первая же фраза заставила меня оцепенеть, это был настоящий транс. Сейчас я, конечно, понимаю, что Господь хотел все это до меня донести, но тогда я ни о чем таком не догадывалась. К настоятельнице заглянул мэр Сан-Себастьяна и обратился к ней со словами: «Сестра, если вы не построите новое крыло для приюта, боюсь, вам придется многих детей отдать». Можете себе представить ужас, который я испытала, услышав это. Расстаться с детьми, жившими у нас годами и считавшими приют родным домом, а нас – своими родителями! Это немыслимо. Сестра Мария ответила ему, что построить новое крыло мы не можем, так как едва сводим концы с концами. Мэр, хороший человек, на это заметил, что он все понимает, что детям здесь хорошо, даже если им приходится спать вшестером в одной комнатке. Но городской совет постановил, что это негигиенично. Решение принято. Перед уходом он сказал настоятельнице, что у нее есть три недели до следующего заседания городского совета. Меня охватило глухое отчаяние. Я понимала, что сестра Мария ничего не может сделать и мы просто потеряем детей. Поддавшись слабости, я расплакалась. Но потом собралась, сказала себе, что Господь этого не допустит, и стала молиться, чтобы Он меня наставил. Вот тогда и произошло первое чудо.

Служанка поставила перед сестрой Клер вазочку с красной земляникой и рядом соусницу со сливками.

– О, fraises du bois[32], – оживилась Клер. – Я брала детей в лес, и мы там собирали ее, а потом приносили в приют. Боюсь, что они по дороге половину съедали, но как же они радовались.

– И какое же было первое чудо? – спросил я, не давая сестре Клер отвлекаться на посторонние темы.

– Ну да. Конечно, Мишель. Он жил в приюте еще до моего приезда. Сестра Мария устроила его на работу в пекарне в Монте-Карло, но старый пекарь заболел, и ему пришлось закрыться. Мишель вернулся в приют в тот самый день, когда настоятельница узнала плохие новости. Она вызвала меня к себе. Наверно, хочет рассказать о визите мэра, подумала я и уже собиралась во всем ей признаться. Но она решила не нагружать нас этой проблемой, а искать выход самой. Позвала же она меня из-за Мишеля. Пока она подыщет ему новую работу, пусть он потрудится со мной на ферме, все равно мне одной не справиться. Я обрадовалась. Наконец починю крышу коровника… да мало ли… а парень он крепкий и рукастый. В общем, мы вместе переделали много дел. И я ему призналась, что жду от Господа знака о моем предназначении. Кто-то другой посчитал бы меня самоуверенной, но только не Мишель. Он настолько ко мне проникся, что я ему рассказала о беде, которая нас ждет. Меня это постоянно мучило. Он ужаснулся, как и я, и мы стали вместе думать, но так ничего и не придумали. А потом случилось второе чудо. Сестра Мария сообщила мне, что скончалась бедная мисс Бут-Уичерли и завещала нам всю свою одежду и мебель. Она попросила нас с Мишелем поехать в Монте-Карло, упаковать все вещи и отправить в приют, а мебель выставить на продажу. Я, в отличие от Мишеля, никогда там раньше не бывала. Мы приехали туда на автобусе, и это был шок. Я так давно не оказывалась в большом городе, аж дыхание перехватило. Шум, суета. Все это время я была как во сне.

Она взяла паузу, чтобы глотнуть лимонада.

– Что-то я разболталась. Я вас, наверно, уже утомила.

Все хором стали ее заверять, что ничего подобного.

– Должна признать, – продолжила она, – то, что я увидела в квартире мисс Бут-Уичерли, меня удивило и разочаровало. Мишель был уверен, что мы там найдем ценные вещи, которые помогут спасти приют. Но мебель оказалась изъеденной древоточцем до такой степени, что на хорошую цену рассчитывать не приходилось, а одежда, хоть и прекрасно сохранившаяся, была слишком старомодной для продажи. Но сколько всего и какие чудесные материалы! Я себе не представляла, что у одного человека может быть столько одежды.

– Да, – подхватил я. – Однажды она устроила для меня модный показ, и он растянулся на три часа. Напоследок она вышла в платье, в котором явилась на бал, где был король Эдуард Седьмой. Бело-голубое шелковое платье и золотисто-голубая бархатная мантия. Потрясающий ансамбль. Я подумал, как же восхитительно она, юная красавица, должна была в нем выглядеть. Неудивительно, что король ущипнул ее за попку.

– Джерри! – возмутилась Мелани, а сестра Клер довольно хохотнула.

– Я рада, что вы вспомнили об этой мантии, – сказала она. – С нее-то все и началось.

– Да что вы? – удивился я, вспоминая, как мисс Бут-Уичерли совершала передо мной пируэты и тяжелая бархатная мантия, футерованная золотой парчой, расходилась вокруг нее золотисто-голубыми волнами.

– Нам пришлось все распаковать и внимательно рассмотреть, – продолжила она свой рассказ. – Все вещи были прекрасно упакованы в оберточную бумагу с камфорным маслом, но предстояло убедиться, что они в целости и сохранности. Тот еще труд, можете мне поверить, все распаковывать и снова упаковывать, но в этом еще было что-то волшебное – все равно что разложить перед собой радугу. А потом на дне одного из кофров мы обнаружили картонную коробку и в ней это самое платье и мантию. Коробка была большая и закрывала все дно кофра. Мишель начал вытаскивать мантию. Горловину и рукава украшали мелкие белые бусы, похожие на жемчужины, помните? И Мишель сказал: «Будь это настоящий жемчуг, все проблемы приюта были бы разом решены». А я ответила: «Если на то будет воля Божья, мы получим необходимые деньги». И в этот самый миг край мантии, прекрасной, как летнее небо или поле лютиков, зацепил угол коробки, и под ней обнаружилась сумочка, которая там, вероятно, пролежала не один год. Она была из того же материала, что и мантия, с золотой застежкой и небольшой ручкой в виде золотой цепочки. Я почему-то сразу подумала о Лине, девочке из приюта, понимавшей толк в красивых вещах. Для нее это был бы чудесный подарок, но, конечно, другие дети стали бы ей завидовать. Бедняжки, они не могут ничего с собой поделать. Короче, я вытащила эту сумочку и сразу заметила кое-что необычное.

Она снова приложилась к лимонаду. Повисла такая тишина, что был бы слышен звук упавшей булавки. Жан поднес сигарету к пепельнице, словно боясь, что, если пепел упадет с большой высоты, раздастся страшный грохот.

– Сумочка была несоразмерно тяжелой, – продолжила сестра Клер. – И дело было явно не в позолоченной застежке и такой же цепочке. Ответ находился внутри. Я открыла сумочку и не поверила своим глазам. Это было третье чудо. Знаете, что я увидела, мистер Даррелл? Двадцать один соверен. Золотые, увесистые, излучающие богатство. А стоило их потрясти, и они издавали особенный звук, непохожий на звон обычных монет… ну, сравните льющееся молоко и льющуюся сметану. Я говорю глупость, да?

– Нет, я вас отлично понял, – заверил я ее.

– Когда Мишель, глупыш, увидел эти монеты, он чуть с ума не сошел. – она одарила его ласковой улыбкой. – Он пританцовывал, кричал, что Господь услышал наши молитвы и что теперь приют спасен. Мне не сразу удалось его успокоить. Я сама была немного ошарашена, но все-таки понимала, что двадцать один соверен всех проблем приюта не решит. Мы сели и все обсудили. Мишель настаивал на том, что надо пойти в банк и их оценить. И мы отправились в «Лионский кредит». Знаете это огромное здание на бульваре Сен-Мартен? Больше похоже на дворец или престижный отель. Мраморный пол и все такое. Я даже боялась войти, но Мишель меня заставил. В нем есть такая внутренняя твердость. Когда служащий банка увидел, что́ мы принесли, он как-то странно на нас посмотрел. Я даже смутилась. Наверняка решил, что мы их заполучили нечестным путем. Он посоветовал нам поговорить с управляющим. Нас проводили в его роскошный офис – высокие кожаные стулья и огромный стол, за ним могла бы обедать семья с кучей детишек. Месье Фульвар – так звали управляющего – оказался крайне любезен и очень нам помог. Он сразу спросил, откуда у нас такое богатство, и мне пришлось ему рассказать про гардероб мисс Бут-Уичерли и про то, как мы обнаружили эти соверены. На него это произвело впечатление, и он согласился со мной, что это было чудо. Потом он позвал очаровательного молодого человека… видимо, эксперта по золотым монетам… и тот их куда-то унес, чтобы измерить или взвесить, точно не знаю. А месье Фульвар нам объяснил, что это не просто чудо, а двойное чудо. Соверены не просто золотые, а тысяча восемьсот семьдесят пятого года, что повышает их ценность. Оказывается, есть люди, коллекционирующие монеты, я даже не знала. Забавно, правда? Месье сказал, что у него есть такой знакомый, очень честный господин, и, если мы не против, он ему позвонит, и тот сделает нам выгодное предложение. Вообще, я считала, что все решения должна принимать сестра Мария, но Мишель меня убедил, что ей все равно придется обращаться к этому человеку, а мы избавляем ее от лишних хлопот. Знакомый месье Фульвара пришел незамедлительно. Эти монеты привели его в восторг, и он, к моему великому изумлению, предложил огромную сумму. Он сказал, что если бы это были обычные соверены – звучит, конечно, глупо, но вы меня понимаете, – то они бы стоили сотню тысяч франков, но поскольку их отчеканили… кажется, я правильно запомнила… в тысяча восемьсот семьдесят пятом году, их цена вырастает вдвое. Мы не верили своим ушам, а потом глазам, когда месье Фульвар начал отсчитывать купюры. Это было целое состояние, такое даже трудно вообразить. Я попробовала себе представить реакцию сестры Марии, когда она увидит столько денег, такие красивые цветные купюры. Это было нечто. Я знаю, прозвучит глупо, но мне они напомнили платья мисс Бут-Уичерли, когда мы их вынимали из коробок. Они вот так же шуршали. Я в жизни не держала в руках таких деньжищ.

Она отпила еще лимонада. Я был так увлечен ее рассказом, что мой нетронутый кофе совсем остыл.

– Куда вы их положили? – спросил я, зная, что монашеские рясы не обходятся без вместительных карманов: они не меньше, чем карманы у браконьеров.

– Я положила их в ту самую сумочку. Куда ж еще? Мы ведь именно там нашли эти соверены. Я подумала, что мисс Бут-Уичерли это бы понравилось.

– Да уж, – сказал я, мысленно видя ее счастливое лицо, окажись она свидетельницей этой сцены.

– Мы вернулись в квартиру, – продолжила сестра Клер, – и, обнаружив на кухне кофе, честно признаюсь, решили себя еще взбодрить. А заодно посчитать, что эти деньги дадут нашему приюту. Нас ждал настоящий шок. Оказывается, этого вороха бумажек хватило бы только на одну дополнительную спальню. Как же мы расстроились. Мы-то, дурачки, уже вообразили двадцать… тридцать новых спален, душевые кабинки и прочее и прочее. А тут такое разочарование. И вот когда мы сидели в полной депрессии, Мишелю пришла в голову идея. Когда мы покидали офис управляющего банком месье Фульвара, он посоветовал мне не проигрывать все деньги сразу в казино. Он, конечно, так пошутил. Я, понятное дело, слышала про казино, но плохо себе представляла, что это такое. Мы пили кофе, и тут Мишель напомнил мне слова месье Фульвара. Вот как можно умножить капитал! Я, конечно, сказала, что это невозможно. Сказала со всей твердостью. Но к моему удивлению, Мишель был так же тверд. Он спросил, считаю ли я, что Господь направляет меня. Я, разумеется, ответила «да». Тогда он перечислил последние события: его возвращение в приют, смерть несчастной мисс Бут-Уичерли, ее наследство и обнаруженные монеты, наконец, их двойная ценность. Все это знак свыше? Я с ним согласилась, потому что в глубине души так и считала. Я чувствовала, хотя не могла это объяснить, что Бог направляет меня к некой цели. На это Мишель сказал, что он испытывает похожее чувство, а значит, он такой же инструмент в руках Всевышнего, как и я. И единственный способ увеличить наш капитал – это отправиться в казино. В конце концов, мы делаем то же, что делал Иисус с хлебами и рыбой, хотя тут есть свои нюансы. Он говорил так напористо и убедительно, что я, вопреки голосу разума, заколебалась. Тем более, добавил Мишель, он не собирается рисковать деньгами мисс Бут-Уичерли. Он отложил кое-что со своей зарплаты и готов поставить это на кон. Если Бог желает таким способом увеличить наше состояние, то мы наверняка выиграем. За спорами мы выпили еще по чашечке кофе. Я все-таки колебалась. Но видели бы вы Мишеля! Оратор, глаза сверкают! Под конец мне пришлось согласиться: Божий план заключается в том, чтобы мы увеличили свой капитал. Мишель предложил мне подождать его в квартире, пока он сходит в казино, а если ему повезет, он вернется за дополнительными деньгами. У меня сразу возникли два возражения. Во-первых, я не хотела отпускать его одного. Нет, я понимала, что он куда более светский, чем я, и все же он слишком юн, чтобы идти на такое самостоятельно. Во-вторых, внешний вид. Он был в залатанных старых джинсах и изношенной рубашке. Такого… оборванца… на порог не пустили бы. И тут его осенило. Нам надо пойти в казино в нарядах мисс Бут-Уичерли.

Я уставился на сестру Клер, не зная, что сказать. Идея расфуфыренной монахини, играющей в казино, была сама по себе невероятной, а тут еще компаньон в женском платье… это уже за пределами реальности. Мои губы сами растянулись в улыбке, как я ни старался сохранять серьезное выражение. Сестра Клер заметно покраснела.

– Я твердо сказала «нет». – она словно защищалась. – Это невозможно. Но Мишель стоял на своем. Господь указал нам путь, и спасовать сейчас значило бы утратить веру в наше предназначение. Он подавал нам один знак за другим, а мы вдруг проявляем трусость, когда замаячил успех. Я продолжала колебаться, хотя и признавала, что по всем знакам свыше мы должны увеличить посланные нам дары… но казино… меня это сильно смущало. В любом случае, сказала я ему, платья мисс Бут-Уичерли нам никак не подойдут. На что он ответил: а если подойдут? Восприму ли я это как знак, что мы должны отправиться в казино? Смешная постановка вопроса. Мы с Мишелем одного телосложения, а платья на вид огромные. Поэтому я в шутку согласилась. Я была на сто процентов уверена, что не подойдут.

Она помолчала и сплела пальцы, положив руки на скатерть.

– Как видите, они идеально подошли. – она выпростала малиновый бархатный рукав, и он заиграл на свету, как капли крови или темного вина. – Должна признаться, из Мишеля получилась довольно миловидная девушка. Он выбрал простое желтое шелковое платье и туфельки в тон, а также черно-желтую тесноватую шляпку… кажется, их называют шляпа-колокол. Волосы у него вьющиеся, длинные, так что его можно было принять за девушку с короткой стрижкой, каких сейчас много. А меня он уговорил надеть бело-голубое платье и сверху мантию, напоминающие те, что помогли нам обнаружить соверены.

Она кашлянула и смущенно улыбнулась.

– Что-то я заболталась. Даже запершило в горле. Можно мне попросить «Перье»?

Ей тут же принесли минералку. Она глотала ее так, словно это драгоценное вино, и, выпив полбокала, одарила нас неземной улыбкой.

– Вы себе не представляете, что значит надеть обычное платье после монашеского одеяния. Я чувствовала себя… не знаю даже, как сказать… хотя нет, знаю… когда я была еще девочкой, на Рождество мы играли в шарады… напяливали на себя что-то непонятное, и казалось, что это не ты… понимаете? Вот такое же у меня тогда было чувство. А еще смущение и неловкость, как в детстве при игре в шарады. Казалось, сейчас наступлю на подол и упаду. Но Мишель был такой смешной в женском платье… вылитая девушка… я начала смеяться, и он за мной. Мы еще долго потешались, прежде чем отправиться в казино.

Она замолчала и не спеша допила остатки «Перье».

– Боюсь, что я плохо описываю. Очень трудно объяснить все события того дня. Оглядываясь назад, я сама не понимаю, как я могла на это пойти, но, мне кажется, любой человек, которого направляет Господь, испытывал бы такие же чувства. Мы пришли в казино, и тут я окончательно растерялась. Огромное… примерно таким я себе воображала собор святого Петра в Риме, хотя, конечно, он был построен совсем с другой целью. Эти колонны, этот мрамор. Я себе не представляла, что бывает столько мрамора. Я очень боялась, что Мишеля не примут за девушку и, может быть, догадаются, что я монахиня, хотя одежда говорила совсем о другом. Я во всем полагалась на Мишеля. Он первый раз оказался в казино, но пекарь, у которого он когда-то работал, частенько сюда захаживал и кое-что ему порассказал. Мишель решил, что мы должны начать с «железки». Когда мы подошли к столу, все на нас уставились. Сегодня многие одеваются эксцентрично, но наряды мисс Бут-Уичерли выглядели чересчур экстравагантными даже на этом фоне. Я совершенно не знала, что надо делать, и Мишель мне показал. Он ведь сам никогда раньше не играл, однако соображал на ходу. Мы сделали минимальную ставку. Если мы сразу проиграем, сказала я ему, это будет знак, что мы не должны играть. Мы поставили на красное, и, когда колесо закрутилось и шарик запрыгал, у меня сердце ушло в пятки.

Она еще выпила минералки и оглядела нас с невозмутимым видом триумфатора.

– Конечно, мы выиграли. Для меня это был ясный знак. Теперь я точно знала, чего от меня хочет Господь. Это было озарение, я убедилась в том, что мою руку направляют, я просто инструмент. Я настолько уверовала, что тут же поставила все свои деньги, Мишель даже не успел меня остановить. Он пришел в ужас, но я ему сказала, что надо полагаться на Всевышнего. Мы, конечно, снова выиграли, и после этого еще двадцать четыре раза. Дважды мы проиграли, но каждый раз я это предчувствовала, поэтому поставила немного, и потери были незначительные. За три часа мы заработали больше двух миллионов франков. Мишель хотел, чтобы я продолжала, но я поняла, что пора заканчивать и возвращаться домой, чтобы рассказать сестре Марии хорошие новости… В общем, мы вернулись в Сан-Себастьян… разумеется, после того как переоделись… в невероятном возбуждении. Мало того что мы сильно помогли приюту, но еще я наконец уразумела свое истинное предназначение.

Неожиданно она всхлипнула.

– К сожалению, матушка посмотрела на все это другими глазами. Она была в шоке. Она посчитала, что я не только совершила ужасный для монахини поступок, но еще и Мишеля совратила. Божьего плана она в этом не увидела, и никакие мои доводы не поколебали ее в своем мнении. И меня исключили из ордена.

– Нет! – вырвалось у меня.

– Да, Джерри. Это было очень жестоко, – мрачно подтвердил Жан.

– Зато Мишель меня не оставил, – сестра Клер вытерла слезы. – Я по-прежнему не считаю нас виноватыми. Подарок от Всевышнего не может быть неприглядным, особенно когда он служит доброй цели. Я верю, что Господь наградил меня талантом… игрока… чтобы помогать детям. И я решила не противиться Его воле… иначе это был бы грех. И тогда с помощью продавца подержанных товаров я купила у монастыря всю одежду мисс Бут-Уичерли – ясно же, что Господь предназначал ее для меня, – и продолжила играть в казино. Собрав приличную сумму, я отправила чек матери игуменье и написала, что это деньги от Всевышнего. Этот чек она мне вернула со словами, что в глазах Всевышнего принять эти деньги – все равно что взять мзду за проституцию. Несколько дней я находилась в такой прострации, что Мишель не знал, что и делать. Вы только представьте: в моих руках огромные суммы, которые Господь научил меня зарабатывать ради благородной цели, но их отвергают! Вот тогда-то Мишелю и пришла в голову блестящая идея. Конечно, матушка, зная, от кого деньги и где находится мой банк, поставила на них крест. И тогда мы решили открыть счет Мишелю, чтобы переводы уходили от него. Дело только за именем… ну а как… это же понятно. Надо было придумать ему новое имя.

Она подалась вперед, глаза загорелись.

– Придумать себе имя – это же так здорово. Мы получаем свои имена от родителей, а вот выбрать самому… это все равно что заново родиться.

– И какое же имя вы выбрали? – спросил я.

Сестра Клер посмотрела на меня округлившимися от удивления глазами:

– Ну конечно Бут-Уичерли.

Несколько секунд я разглядывал ее миловидное лицо, а потом засмеялся. Жан и Мелани ко мне присоединились, уж очень хороша была шутка. А затем к нам присоединились и Клер с Мишелем, хотя, кажется, до конца не понимали, чем вызван этот смех.

И пока мы все смеялись, я подумал, что наверняка где-то в неведомой стране, которую мы называем раем, мисс Бут-Уичерли смеется вместе с нами.