Она бежала по перрону в своем элегантном синем твидовом костюме и синем шотландском берете, отчего ее ультрамариновые глаза казались совсем огромными.

– Дорогой, я здесь! Это я, Урсула! – кричала она, петляя, словно регбист, между пассажирами и носильщиками.

Затем она бросилась в мои объятья и впилась своими прелестными губками в мои, издавая при этом громкие жужжащие звуки, как всегда при нашем очередном свидании. Все мужчины на перроне глядели на меня с завистью, а женщины смотрели на красивую сияющую Урсулу с откровенной ненавистью.

– Дорогой, – сказала она, наконец отлепившись от моих губ, – как же я соскучилась!

– Но мы же только позавчера виделись, – запротестовал я, тщетно пытаясь вырваться из железных тисков.

– Да, дорогой, но вчера был такой длинный день, – сказала она, затыкая мне рот очередным поцелуем. – Увидеться с тобой в Лондоне, весной… это так расхитительно.

– Где твой багаж?

– У носильщика. – Она показала пальцем на сильно пожилого мужчину, который с трудом толкал тележку с четырьмя большими чемоданами, шляпной коробкой и здоровенной медной клеткой с серым попугаем.

– На кой черт ты привезла попугая? – с тревогой спросил я.

– Дорогой, это Моисей. Он прекрасно разговаривает, хотя и употребляет разные нехорошие слова. Я купила его у моряка, который, вероятно, этим словам его и научил. Ты же знаешь, какие эти моряки грубые… я не говорю о капитанах и адмиралах. Я уверена, что Нельсон не ругался. То есть он, наверно, мог чертыхнуться, потеряв руку и глаз, но ведь это совсем другое дело, правда?

Каждый раз при встрече с моей любимой подружкой меня охватывало ощущение чего-то нереального.

– Но тебе не разрешат держать попугая в отеле.

– Дорогой, не говори глупости. В «Кларидже» можно держать кого угодно. Это подарок для преподобного Пенджа, который очень болен, бедняжка.

У меня закружилась голова. Вот тебе очередное благодеяние Урсулы, а они всегда заканчиваются катастрофой, и ты уже в этом замешан. Я на секунду отвлекся от попугая и бросил оценивающий взгляд на гору чемоданов.

– Ты уверена, что тебе необходим весь этот багаж? – спросил я. – Или ты собираешься остаться в Англии?

– Какой же ты глупыш, это на три дня. Ты ведь хочешь, чтобы я хорошо выглядела. Ничего лишнего, я взяла с собой только самое необходимое. Не разгуливать же мне голой, как ты считаешь?

– Я отказываюсь отвечать на этот вопрос, чтобы не попасть под статью.

Мы подошли к такси, чемоданы были сложены в багажник, а клетка с Моисеем поставлена на заднее сиденье. При этом носильщик имел неосторожность похвалить его «попка хороший», на что тот с редкой для попугая дикцией сказал ему, куда идти и чем заняться, причем и то и другое как с географической, так и с биологической точки зрения было невыполнимо.

– Ты уверена, что этот попугай будет хорошим подарком для преподобного отца, да еще слабого здоровьем? – спросил я подругу-милашку, когда такси взяло курс к отелю «Кларидж».

Урсула озадаченно поглядела на меня своими магнетическими голубыми глазами.

– Ну конечно. Он ведь говорящий.

– Это я понимаю. Меня больше беспокоит, что он говорит.

Моисей словно ждал моей реплики, он открыл клюв и произнес:

– О-о-о-о, малыш Чарли, давай повторим. Я обожаю обнимашки, хе-хе-хе. Что может быть лучше!

– Теперь понимаешь? – сказал я. – Тебе не кажется, что это не очень обдуманный шаг?

– Я должна тебе рассказать о преподобном Пендже, – оживилась Урсула. – Он был викарием в Портел-кум-Харди, маленькой деревеньке рядом с местом, где живем мы, и у него случились ужасные неприятности с церковным хором.

– Смешанным или хором мальчиков? – на всякий случай уточнил я.

– Хором мальчиков. Если бы речь шла только об одном, никто бы не обратил внимания, подумаешь, маленький хорист, но когда выяснилось, что это весь хор, жители деревни восстали. «Всему есть предел», – сказали они, и тут я с ними согласна.

– А хор большой?

– Человек десять. – она пожала плечами. – Но я считаю, что викарий хороший человек, и зря они выгнали его из церкви, забросав черными шарами.

– Даже так? – Этой подробностью она меня по-настоящему озадачила.

– Представляешь, – в ее голосе прозвучала некоторая неуверенность. – А может, белыми шарами, церковь же – сама чистота. Точно не скажу. Короче, он живет совсем один в крохотной квартирке недалеко от Кингз-роуд. Я получила от него такое жалобное письмо… он болеет, и ему даже не с кем словом перекинуться… вот почему я купила ему говорящего попугая.

– Ну разумеется. Может ли быть лучше собеседник для викария, закиданного белыми шарами, чем попугай-матерщинник?

– А какие еще варианты? Не могла же я привезти ему в подарок мальчика-хориста? Джерри, ты же разумный человек.

Я вздохнул и решил закрыть тему.

– Почему ты выбрала «Кларидж», а не мой отель?

– Дорогой, мне не нравится твой отель, – призналась она. – Один официант пахнет рыбьим жиром. К тому же папа всегда останавливался в «Кларидже», для меня он как паб за углом.

Моисей взъерошил перышки и обратился к нам:

– Сними штаны, сними штаны, дай полюбоваться.

– Может, нечленораздельный мальчик-хорист был бы все-таки предпочтительнее? – спросил я.

– Дорогой, не говори глупости. Нечленораздельный… за это он ведь может угодить в тюрьму.

– Кто нечленораздельный?

– Мальчик-хорист. Это же называется «совращение малолётных». Хотя я никогда не понимала, какая связь между теми, кто мало летает и кто поет в церковном хоре.

С Урсулой всегда так. Она тебя запутывала до такой степени, что проще было переключиться на что-то другое.

– Когда ты думаешь избавиться от Моисея? – поинтересовался я.

– Спроси у Моисея, – отозвался попугай. – А еще лучше сними штаны, хе-хе-хе.

– Завтра. Прямо утром и отвезем.

– Моисей любит смотреть на хорошую попку, – сказал Моисей.

– Этот попугай помешан на сексе. Боюсь, что, наслушавшись его похотливых речей, преподобный помчится в собор святого Павла за новыми мальчиками-хористами, – предположил я.

– Пошел ты, – сказал Моисей, пронзив меня сверкающим глазом.

– Дорогой, преподобный никуда не помчится. Он старый и немощный, – терпеливо стала мне объяснять Урсула. – Как он может догнать мальчиков-хористов, если они бегают быстрее него? Только если их к нему приведут. То есть, конечно, приводить их не надо… ну, ты меня понимаешь.

– Да. Меня только удивляет, почему ты не купила для него овчарку.

– Овчарку? Зачем? – удивилась она.

– Чтобы мальчики-хористы не разбегались, – пояснил я.

Урсула сурово на меня посмотрела:

– Знаешь, дорогой, есть вещи, к которым надо относиться серьезнее.

Я обвел взглядом четыре чемодана, шляпную коробку, клетку с попугаем и потом заглянул в ее прелестные голубые глаза.

– Извини, – сказал я покаянным голосом. – Постараюсь быть не столь легкомысленным.

– Да, дорогой. Ты уж постарайся относиться к жизни так же серьезно, как я.

– Сделаю все от меня зависящее, – пообещал я.

Она подхватила меня под локоть и запечатлела на моих губах быстрый поцелуй.

– Дорогой, правда чудо? – сказала она мечтательно. – Три дня в Лондоне с тобой… это просто расхитительно.

– Моисей любит смотреть на хорошую попку, – напомнил Моисей.

– Дорогой, я поняла, что ты имеешь в виду, – задумчиво сказала Урсула. – Кажется, он чересчур озабочен отдельными частями тела.

– Как и преподобный отец. Так что ничего страшного, они отлично поладят, – сказал я.

– Ты меня так успокаиваешь. – Она прижалась ко мне, подняв свои глазищи. – Если я в чем-то сомневаюсь, я спрашиваю себя: «А что бы сказал Джерри?»

– И делаешь наоборот.

– Не скромничай, дорогой. Я все делаю по твоему совету.

Учитывая, что Урсула, пытаясь помочь людям, оставляла за собой горы трупов, побольше, чем слон в посудной лавке, я бы не расценивал это как похвалу.

– Между прочим, – продолжила она, – однажды я в тебя чуть не влюбилась, но решила, что лучше не надо.

– Святые угодники! И когда же я получил передышку?

– Помнишь, мы загорали на пляже под пирсом? Мы пошли купаться, и ты сказал, что у меня попа херавима. Это было ужасно неприятно.

– Мне очень жаль, что я задел твои чувства, милая, но, знаешь, лучшие художники рисовали херувимов в самых разных позах, и это выглядело восхитительно.

– Это какие же? – с подозрением спросила она.

– Ну, знаменитые художники Возрождения. – Я уже пожалел о том, что подхватил эту тему.

– Грубенс, что ли?

– Да, он рисовал самые впечатляющие попы, за что и получил это прозвище, и твоя попа наверняка привела бы его в восхищение.

– Правда, дорогой? Здорово. Как приятно знать, что есть хотя бы один человек, которому она бы понравилась. Не так уж часто люди правозносят чью-то попу. Наверно, из-за того, что мы на ней часто сидим, чтобы ее не показывать. Это от скромности. Не зря говорят: «Держать свой талант под пудом». Если у тебя пуд, как у херавима, зачем его всем показывать, правильно?

– Это очень старая английская поговорка, – осторожно заметил я.

Когда-то я хотел подарить Урсуле словарь, но потом, узнав, что она не в ладах с орфографией, отказался от этой идеи.

Такси остановилось перед отелем, и швейцар в безукоризненном цилиндре и белых перчатках любезно распахнул дверцу. Поддев пальцем медную петельку на железной клетке, он вынес ее из машины. И тут же стало понятно, насколько Моисею понравилась автомобильная езда и как его разозлило постороннее вмешательство. Швейцар поднес клетку ближе к лицу и уже собирался с улыбкой произнести «попка хороший», но тут Моисей, смерив его ледяным взглядом, злобно прокричал: «Ублюдок, и мать твоя подзаборная шлюха!» Это прозвучало так четко и с такой ненавистью, что швейцар отскочил назад, как будто наступил на грабли и получил удар в лоб.

Урсула выскочила из такси с резвостью угря.

– Вы так любезны, что взяли на себя Моисея, – включила она улыбку-лампочку на двадцать пять тысяч ватт. – Как вы уже поняли, это говорящий попугай. К сожалению, у него неважно со зрением. Эта болезнь называется катастрофия сетчатки. Мы собираемся показать его врачу на Харли-стрит. Видите ли, он путает людей. Вот и вас он принял за кого-то, кто ему не понравился. Ему пропишут очки, и он снова станет здоровым и небредимым.

– Попугаем с яйцами, – небрежно уточнил Моисей.

Столкнувшись с чем-то таким, к чему он не был подготовлен прошлым опытом, швейцар на время потерял дар речи.

– Мадам желает, чтобы я отнес говорящую птицу в номер? – наконец спросил он.

– Да, пожалуйста, – сказала Урсула. – И багаж тоже. Вы очень любезны.

Она развернулась и просунула голову в такси.

– Я забыла его чертову пелерину. Когда набрасываешь ее на клетку, он сразу умолкает. Придется мне купить новую. До свидания, дорогой, увидимся за ланчем. В «Дорчестере», ровно в час. Я готова тебя расцеловать в клочья.

Выполнив свою угрозу, она последовала за попугаем в отель. А Моисей запел хорошо поставленным звучным баритоном: «У мамы Алиски всего одна сиська, а ей ведь младенца кормить. Из бедного Криста не выйдет регбиста, слезами позора не смыть».

Я дал водителю адрес своего отеля и, откинувшись на спинку кресла, вытер пот со лба.

– Девка у вас, папаша, что надо, – сказал таксист. – Прям козырная карта.

– Целая колода козырных карт, – горько уточнил я.

Он хохотнул.

– А этот попугай-порнушник! Я чуть не лопнул со смеху. Ему с эстрады выступать.

– Хорошая парочка вышла, – заметил я холодно.

– Эт’ точно. Но если выбирать, я бы выбрал попугая.

– Почему? – Я почувствовал себя слегка задетым. В этом сквозило какое-то завуалированное пренебрежение достоинствами Урсулы.

– Я вам, папаша, так скажу. Если попугай станет совсем уж зарываться, его можно и придушить. А такую красотку разве придушишь?

– Да уж, – вздохнул я. – Хотя такая мысль не раз приходила мне в голову.

Он посмеялся. Тут мы подъехали к моему отелю. Он обернулся и подмигнул мне:

– А ведь она, папаша, подцепила вас на крючок, вы уж не обижайтесь. Прям как наш бродячий пес. Я своей сразу сказал: «Зачем ты привела этого шелудивого? Отвези его в ветеринарку». Но он оказался жуткий симпатяга, разве его можно усыпить? Так с нами и живет. И с бабами такая же история, – заметил он философски. – Если она тебя подцепила, ее уже не усыпишь. С вас три фунта одиннадцать шиллингов и шесть пенсов.

– Проблема в том, – сказал я, рассчитываясь с ним, – что нет такой ветеринарки, куда ее можно было бы сдать.

– Зато ее можно привести домой, – ответил он со смешком. – Будьте здоровы, папаша.

Я поднялся в номер, выложил на кровати свой лучший костюм, чистую сорочку и довольно броский галстук, неожиданный подарок от моего шурина, привезенный из Лиссабона, убедился, что носки без дырок, а туфли начищены. Выход в ресторан с Урсулой – это всегда болезненное испытание, поэтому надо хотя бы самому не нарушать светских приличий. Достаточно тех, которые нарушит она.

Я приехал в «Дорчестер» минута в минуту и, поправляя галстук, приготовился ждать Урсулу, когда ко мне быстро направился старший официант, которого я знал по предыдущим посиделкам.

– Добрый день, Себастьян, – весело приветствовал я его.

– Добрый день, сэр. Мадам уже заняла столик.

Это прозвучало почти зловеще. Урсула никогда не приходила вовремя и тем более заранее. Себастьян проводил меня к столику на четырех человек, но Урсулы я не увидел.

– Наверно, мадам отошла попудриться, – предположил старший официант.

Я сел и хотел вытянуть ноги, но они с лязгом во что-то уперлись. Я приподнял скатерть, и на меня из клетки недоброжелательно уставился Моисей. В двух словах он объяснил, что мне надлежит делать. Я похолодел. А Себастьян, подняв глаза к потолку, безуспешно прятал улыбку за ресторанным меню.

– Что это? – заверещал я.

– По-моему, это птица, принадлежащая мадам, – любезно ответил Себастьян. – Из семейства попугаев, насколько я понимаю. Мадам принесла эту клетку и попросила поставить ее под стол. Его зовут Моисей. В вестибюле он был весьма… э-э… красноречив и выражался не совсем библейским языком.

– Да уж догадываюсь. Лучше скажите, как вам удалось пронести его в зал без того, чтобы он обматерил всех посетителей?

– Мы обернули клетку полотенцами. Мадам объяснила, что темнота действует на него усыпляюще и все его красноречие куда-то улетучивается. Так оно и оказалось. Если не считать обращенной к вам короткой реплики, за все это время он не произнес ни одного слова.

– Но за каким чертом она его сюда принесла? – я начал терять терпение.

– Сударь, я могу ошибаться, но, по-моему, это подарок-сюрприз для вас.

– Подарок-сюрприз? – Я непроизвольно фыркнул. – Я не возьму это чудовище, даже если она осыплет меня золотом.

– Должен признаться… – Себастьян не закончил свое признание. – А вот и мадам. Она лучше меня вам объяснит появление Моисея, если мне будет позволено назвать его просто по имени.

В его глазах я разглядел лукавый огонек.

– Вот что, Себастьян, – сказал я. – Принесите мадам сухой мартини, а мне большую порцию скотча и «Перье». Да! Если у вас на кухне есть цикута, захватите порцайку для попугая.

Он поклонился и выдвинул стул, так как причина всех моих бед уже приближалась к столу.

– Привет, дорогой! – радостно воскликнула она. – Ты рад, что я пришла так рано?

– Вы оба пришли рано, – сказал я с угрожающим подтекстом.

Она виновато вздрогнула.

– О, так ты уже заметил Моисея, – постаралась она включить непринужденную интонацию.

– Его трудно не заметить, – холодно ответил я. – Мои до блеска начищенные мыски исцарапаны этой дурацкой клеткой, а левый туфель быстро наполняется песком и, как мне подсказывает мой ограниченный опыт садовника, семенами подсолнуха. Хотя не исключено, что это птичий помет. Что, без Моисея наш ланч был обречен на неудачу?

– Дорогой, не надо так злиться. Я ужасно не люблю, когда ты злишься, рычишь и пыхтишь, как этот глум Ахилл.

– Атилла, – машинально поправил я ее. На глума-гунна меня уже не хватило.

Глаза Урсулы увлажнились. Две крупные слезы, яркие, как кометы, пробежали по щекам.

– Дорогой, у меня все очень сложно, а ты так жесток со мной, – сказала она внезапно осипшим голосом. А потом добавила: – И с бедным Моисеем.

Тут как раз принесли напитки, и это отвлекло меня от того, что я собирался ей высказать по поводу «бедного Моисея». В цепенящей тишине я произнес тост в ее честь, а она надавила на скрытые пружины, и «из пещер гигантских»[33] выкатились еще две огромные слезы. Но прежде чем я растаял перед этим выплеском эмоций – абсолютно притворных, кто бы сомневался, – появился Себастьян с двумя меню и винной картой.

– Сэр, мадам, – с легким поклоном он положил перед нами меню, – сегодня у нас есть несколько интересных блюд. Отличные почки ягненка на гриле, устрицы по-рокфеллеровски[34], крупные и сочные…

– А как насчет жареного попугая? – поинтересовался я. – Предпочтительно серый, западноафриканский.

Урсула пронзила меня взглядом.

– Попугаев не едят, – сказала она.

– Еще как едят в Западной Африке, – возразил я.

– Отвечая на ваш вопрос, сэр, у нас в меню этого нет, – вкрадчиво произнес Себастьян. – Говорят, что мясо у них жесткое и плохо переваривается. А еще после него люди начинают разговаривать во сне.

Мы с ней оба посмеялись, и мир был восстановлен.

– Ну, и почему у меня ланч с попугаем-порнушником, как его назвал таксист? – спросил я.

– Дорогой, сначала все было хорошо. Его благополучно принесли в мой номер, хотя мне и пришлось дать портье огромные чаевые, потому что Моисей назвал его… не важно. В общем, я отправилась за покупками… кое-что забыла дома… и заодно купить Моисею фрукты. Вернувшись, я увидела, что у него в чашечке нет воды, а он, бедняжка, очень хочет пить. Я достала ему из холодильника водку и тоник…

– Что ты ему достала? – мне показалось, что я ослышался.

– Водку и тоник. Такой русский напиток, который пьют быдлаки на Волге. По крайней мере моряк, у которого я купила Моисея, сказал, что больше он ничего не пьет. А этот страдалец от жажды все вылакал. И впал в настоящую перстрацию.

– Ничего удивительного.

– Пришлось ему налить еще столько же, а то проснется…

– Еще столько же?! – перебил я ее. – Милая, да ты с ума сошла.

– Но почему? – искренне удивилась она. – Мне, например, водка не нравится, но это же не значит, что ему нельзя ее пить. С какой стати я должна себя вести как какие-нибудь фанатики резвости, указывающие всем, что надо делать?

– Действительно.

– Так и до преступления недалеко, – произнесла она загадочно. – Нельзя покушаться на гражданские свободы, а то покусанные граждане взбесятся.

– И что было дальше? Ты его повязала?

– Это что значит?

– Ну… сначала напоить, а потом связать.

– Я его не связывала! – торжествующе заявила она. – Он упал и лежал неподвижно. Я так перепугалась. Решила, что он умер… но потом он захрапел.

– А ты что? – она меня уже заинтриговала.

– Я пошла в «Фортнум и Мейсон» за едой для него.

– Ты что, не могла найти фруктовую лавку по соседству?

– Войти в отель с бумажными пакетами? Дорогой, ты думаешь, что говоришь?

– А войти с попугаем, распевающим похабные песни, ты не смущалась?

– Дорогой, это совсем другое. Это птица. Ты же знаешь, как англичане любят животных.

– Для Моисея, я уверен, они бы сделали исключение. Ну да ладно, продолжай. И что ты купила в «Фортнуме»?

– Конечно, фрукты, орешки и еще большую коробку шоколадных конфет с ликером, которые ему наверняка понравятся. Ты знаешь, как «Фортнум» любит хвастаться, что у них есть все на свете.

– Ну да.

– Так вот, я их поймала с публичным. У них не было двух вещей, которые, по словам моряка, обожает Моисей.

– Это какие же? – заинтересовался я.

– Пампушка и «ажурный Бристоль».

Если бы я мог добраться до этого шутника-моряка, ему бы точно не поздоровилось.

– И что же?

– Мне сказали, что для пампушек сейчас не сезон. Я не знала, что это сезонный деликатес, а ты? Хотя… там, кажется, есть мелкие дырочки от пуль, так что этих бедных пампушек, вероятно, отстреливают осенью, как куропаток.

– А вторая вещь? – напомнил я.

– По-моему, продавец меня не понял, потому что он меня послал в отдел нижнего белья.

– Так. Дальше.

– Я взяла такси до отеля и по дороге спросила у таксиста, где можно купить пампушки и «ажурный Бристоль». Он ответил, что ни у кого, кроме жены, он их не встречал и что она к ним очень привязана. Я спросила, где она их раздобыла. Оказывается, достались по наследству. Когда мы приехали в отель, портье сказал, что меня хочет видеть управляющий. Он папин друг, и я подумала, что он решил подарить мне цветы или что-то такое. Я сказала, чтобы он зашел ко мне в номер через пять минут.

Она уставилась на свой пустой бокал, и я сделал знак официанту, чтобы тот снова его наполнил.

– Но когда я вышла из лифта, я сразу поняла, зачем меня хочет видеть управляющий.

– Моисей?

– Да. Он проснулся и запел что-то несусветное, да так, что слышно было на всем этаже. Я помчалась в номер, но у меня так тряслись руки, что я уронила ключ, а когда стала поднимать, посыпались покупки, а бумажный пакет порвался, и апельсины покатились в разные стороны. И тут появился управляющий.

Она пригубила свежий мартини и посмотрела на меня со слезами на глазах.

– Дорогой, никогда в жизни мне не было так стыдно. Мы с управляющим ползали на четвереньках, собирая апельсины, а в это время в номере Моисей распевал что-то ужасное про девицу с задницей размером с в-в-в-ванну.

Я сохранял серьезность, но в глубине души с садистическим удовольствием мысленно смаковал эту картину.

– Слава богу, когда мы вошли в номер, Моисей перестал петь. Просто поглядел на гостя и назвал его блудным сыном джиги-джиги. Это танцовщица, да? Никогда раньше не слышала. Что-то наподобие танго?

– Вроде того, – подтвердил я. – Его придумали в Порт-Саиде, чтобы… гм… отвлечь моряков от мыслей о далеких женах.

– Ага… – Она поразмышляла на эту тему. – В общем, управляющий оказался ужасно милым. Сказал, что не против попугая в номере, проблема только в том, что он распевает и ругается. Уже поступило много жалоб от стояльцев, так что мне придется Моисея увезти. Вот почему я прохватила его сюда. А что мне оставалось? Он пел всю дорогу и называл шофера… я не могу это повторить. В холле он совсем разбушевался, и я попросила принести ему водку с тоником, а пока он пил, мы закрыли клетку полотенцами, быстро принесли ее сюда и поставили под стол. И все это время он был ниже воды тише травы.

– Радость моя, твоя решимость подарить преподобному отцу говорящего попугая заслуживает всяческого уважения. И чем скорее он его получит, тем лучше будет для всех, ты не находишь?

– Да, конечно. Чем, по-твоему, я занималась, когда ты приехал? Я звонила Пенджи… он любит, когда его так называют. Я сказала ему, что мы сегодня днем привезем ему подарок, и он так обрадовался.

– И слава богу. Я надеюсь, ты ему не сообщила, о каком подарке идет речь?

– Ну что ты, дорогой. Это будет сюрприз.

– И еще какой, – согласился я.

Ланч получился довольно нервным. Через стол от нас сидела женщина с пронзительным смехом. И каждый раз, когда раскатывался этот трубный глас, мы подскакивали, принимая его за новый концерт Моисея. У Урсулы началась икота, и она попросила принести уксус – по ее словам, единственное верное средство от этого недуга. Когда мы поели, встал вопрос о том, как незаметно вынести Моисея из ресторана. Два официанта, руководимые Себастьяном, забрались под стол и обложили клетку полотенцами, а потом для надежности еще завернули в скатерть. Думаю, кое-кто из посетителей, глядя на это, изрядно недоумевал. И вот официанты с клеткой двинулись к выходу, а за ними мы с Урсулой. Это было похоже на траурный кортеж, следующий за пирамидальным гробом, завернутым в белый саван. Все шло хорошо, пока один из официантов не запнулся о ножку стула, при этом два полотенца упали на пол. Моисей злобным взглядом обвел посетителей ресторана.

– Гады! – выкрикнул он, и все повернули головы в нашу сторону. – Говнюки! – кажется, он решил продемонстрировать, что у него большой запас слов на букву «г».

– Уносите его отсюда, – прошипел Себастьян.

Наша процессия перешла на аллюр, а Моисей запел. В холле на столе администратора кто-то оставил газету «Таймс». Я выдрал половину и закрыл дыру в клетке в тот самый миг, когда Моисей затянул второй куплет «Джуди О’Келли».

– Вы уж меня простите, сэр, но с таким домашним любимцем хлопот не оберешься, – с улыбкой заметил мне Себастьян.

Моисей умолк.

– Мы отнесем его в хороший дом, – сказал я. – Он будет жить у викария.

– Вот уж не думал, что наша церковь теперь такая либеральная. Это хороший знак.

Из дамской комнаты вышла Урсула с двумя огромными сумками-пакетами.

– Спасибо вам за вашу помощь и терпение, – сказал я Себастьяну.

– Всегда…

Я не дал ему закончить:

– Только не говорите «Всегда к вашим услугам». С меня хватит одной этой истории.

Я усадил Урсулу с Моисеем в такси и дал водителю адрес преподобного Пенджа.

– Дорогой, спасибо тебе за такой убильный ланч. – Урсула наградила меня поцелуем. – И за то, что ты был так добр к бедному Моисею.

Она стала рыться в своих пакетах.

– Что у тебя там? – спросил я.

– Да так, разные мелочи для старика. Две бутылки скотча… он не прочь выпить, вот только вряд ли сейчас может купить… еда для Моисея и его любимый напиток… ну и всякое чтиво для старичка Пенджи.

Она вытащила «Таймс», «Телеграф», последний номер «Вог», экземпляр «Панча» и, к моему крайнему изумлению, журнал «Плейгёрл».

– А это ты зачем ему везешь?

– Дорогой, это же мой план по его редебилитации. Он должен чаще думать о противоположном поле, а не о собственном. Пускай смотрит «Вог» и этот журнал и думает о том, чего ему не хватало.

– Ты сама-то в «Плейгёрл» заглядывала?

– Нет, а что? Обычный мужской журнал.

– А ты загляни, – сказал я сурово.

На свою, возможно, беду, она раскрыла журнал на центральном развороте и увидела обнаженного мускулистого крепыша с достоинством наперевес.

– О боже! – У нее выкатились глаза. – Мать честная!

– Вот именно. По-твоему, это подходит для редебилитации преподобного?

– Какое счастье, дорогой, что ты заметил. Ну конечно, ему нельзя это давать. И куда теперь я это дену?

– Подари в отеле управляющему, – посоветовал я ей.

Всю оставшуюся дорогу она со мной не разговаривала, а негодный журнал оставила в такси.

Резиденция Пенджа, если ее можно так назвать, напоминала поставленную стоймя древнюю коробку от обуви. На каждом этаже по две комнаты. Преподобный, как выяснилось, занимал квартирку на чердаке, так что нам пришлось топать пешком четыре пролета, и с каждым из них сумки-пакеты и клетка с Моисеем становились все тяжелее. Наконец мы, отдуваясь, остановились перед дверью, к которой была прикреплена довольно непрезентабельная карточка: «Преподобный Мортимер Пендж. Уроки английского языка и чтения Библии (Англиканская церковь)».

Урсула постучала, и дверь распахнул преподобный Пендж собственной персоной. Его вид меня удивил. Он был похож на стручковую фасоль, в младенчестве лишенную солнечного света. Та же скрюченность и такая же зеленовато-бледная кожа затворника. Большие очки в роговой оправе, закрывающий горло пуловер в пурпурно-белую полоску и серые фланелевые брюки. Седые волосы взъерошены, а руки он прижимал к груди, как держит лапки сидящий зайчик, и можно было подумать, что у него обе кисти сломаны.

– Урсула! – вскрикнул он. – Дитя мое, вас привело сюда само Провидение.

Он целомудренно поцеловал ее в щечку.

– Это Джерри, – представила она меня.

– Джерри… какое приятное имя и какой приятный молодой человек. – Он похлопал ресницами в мою сторону. – Вы счастливая, счастливая девушка. Но что же вы стоите? Входите в мою скромную обитель.

Скромная обитель состояла из двух комнат. Одна была разделена на крохотную кухню и санузел, а во второй, служившей одновременно гостиной и спальней, обнаружились два продавленных стула, вытертый ковер, узкий диван, а под ним – эврика! – викторианский ночной горшок, со вкусом декорированный гирляндами из анютиных глазок и незабудок. Выглянув из окна, я убедился, что у преподобного открывается прекрасный вид на небольшой парк с платанами, клумбами из весенних цветов и прудом с уточками, а вокруг него удобные скамеечки.

Урсула вынимала один за другим свои подарки, и каждый новый вызывал у преподобного отца умиление и слезы радости. Потом она смешала изрядную порцию водки с тоником и, приподняв страничку «Таймс», вылила содержимое в чашечку. Выдержав паузу, она, как фокусник, сорвала газетную страницу, и изумленный батюшка увидел Моисея, утоляющего жажду.

– Попугай! – ахнул он. – Я всегда мечтал о попугае. Он, случайно, не говорящий?

Моисей на секунду оторвался от божественного русского напитка и поглядел на Пенджа.

– Привет, старый пидор, – бросил он и продолжил вводить себя в алкогольный ступор.

Преподобный хохотал до слез.

– О, дорогая моя Урсула, вы не могли для меня сделать лучшего подарка, – проворковал он.

– Вы же сами сказали, что вам не с кем поговорить, – с довольным видом напомнила она ему.

– Вы святая, вы просто святая.

Я подумал, что, если бы он настрадался с мое, с тех пор как я встретил ее на вокзале, он бы, вероятно, усомнился в ее святости. Мы немного поболтали, выпили скотча (он настоял на том, чтобы открыть бутылку) из стакана, треснувшей чашки и оловянной кружки и потом откланялись.

Следующие два дня были чистым счастьем. Лондон тогда был прекрасен, хоть и истерзанный войной. Оказаться там весной с прелестной подружкой – мечта любого молодого человека, но труднодостижимая. Я вернулся оттуда в Борнмут на крыльях счастья.

А через десять дней зазвонил телефон.

– Дорогой, это я, Урсула.

– Как ты, милая? – спросил я, даже не подозревая о надвигающейся грозе.

– У меня все хорошо. Я хочу попросить тебя об одной услуге. Это очень, очень важно. Дорогой, скажи «да», а потом я тебе все расскажу. Обещаешь?

Как я мог, зная Урсулу, поступить столь легкомысленно…

– Обещаю, – ответил я, полагая, что речь пойдет о каком-то мелком поручении.

– Ты помнишь Моисея? – медленно произнесла она.

Я похолодел.

– Нет! – закричал я в трубку. – Никаких дел с этой паршивой птицей. Нет, нет, нет.

– Не надо ругаться, дорогой. Вдобавок ты уже дал слово, а значит, должен сдержать обещание. Так вот, рассказываю. Пенджи угодил в тюрьму.

– В тюрьму? За что?

– Отчасти в этом виноват Моисей. – она вздохнула. – Видишь ли, Пенджи брал его с собой в этот чудесный парк. Конечно, в клетке. И ставил ее рядом на скамейку. Моисей начинал разговаривать, и скамейку сразу окружали мальчики.

Я застонал.

– Пенджи спрашивал одного из них, не хочет ли он посмотреть, как попугай совершает акробатические трюки. Мальчик, конечно, говорил, что хочет, и Пенджи приглашал его домой. Нельзя же попугая выпускать из клетки в парке. Он ведь улетит. В общем, мальчик заходил в его квартиру, ну а что там происходило, сам можешь себе представить.

– Ясно вижу эту картину. И сколько же он получил?

– Полтора года. Дорогой, я так переживаю за бедного Пенджи. Но и, конечно, за Моисея. Ему не с кем поболтать, никто его не любит, не наливает ему водки с тоником. Домовладелица говорит, что не собирается больше держать его у себя в квартире. Он так ругается, что даже ее мужу становится не по себе.

– А он у нее кто? Епископ?

– По-моему, простой докер, но это не важно. Моисея надо срочно спасать, и тут без тебя не обойтись.

– Значит, так…

– Дорогой, ты мне обещал, – перебила она меня. – Если ты нарушишь свое обещание, я с тобой перестану разговаривать. Сама бы поехала, но я тут организую одно торжество.

Я обреченно вздохнул.

– Хорошо, я поеду. Но учти, это последний раз, когда я тебе что-то пообещал.

– Дорогой, я готова тебя расцеловать в клочья. Ты самый расхитительный из всех, кого я знаю.

– Я самый глупый из всех, кого ты знаешь.

И я поехал. Обратная дорога вместе с Моисеем выдалась непростой. Я забыл купить ему водки, и в поезде он устроил такой спектакль, что проводник, строгий методист, настучал куда надо, и на вокзале в Борнмуте меня уже поджидала полиция. Пришлось долго объясняться. Но главное, еще пока мы ехали, я взял себе в вагоне-ресторане немного водки, и, ругаясь с полицией, наливал ее Моисею, а он со страшной скоростью поглощал этот небесный нектар. Я же прикидывал, сколько нужно алкоголя, чтобы попугая хватила кондрашка, и очень рассчитывал на то, что мне хватит этой дозы.