Речной пароход «Долорес» сломался (обычная история) на полпути между пунктом отправления и пунктом прибытия в Мериаде, маленьком прибрежном городке с населением две тысячи душ на реке Парана. Казалось бы, повод для аварии отсутствовал: река широкая, глубокая, спокойная, и течение располагало. Я был сильно раздосадован, так как вез, кроме всего прочего, двух ягуаров, двадцать обезьян и около тридцати птиц и рептилий. Запас еды я рассчитал на пятидневное путешествие, и, если мы всерьез застрянем, эти запасы скоро закончатся. Мои ягуары, ручные, как котята, тем не менее привыкли к трехразовому питанию и при нарушении режима способны от ярости и недовольства устроить такую бучу, что у всех на пароходе кровь застынет в жилах от этой какофонии.

Я пошел к капитану. Это был приземистый, крепко сбитый смуглый человечек с черными усищами и бровями, вьющейся шевелюрой и белоснежными зубами, при этом от него дурманяще пахло пармскими фиалками.

– Капитано, извините, что беспокою, – обратился я к нему, – но вы хотя бы примерно представляете, сколько мы здесь простоим? Боюсь, моим зверям может не хватить еды.

Он выразительно пожал плечами на латинский манер и завел глаза к небесам.

– Не могу сказать, сеньор. Говорят, что сломавшуюся деталь этого Hijo de Puta[25] мотора можно отремонтировать в местной кузнице, но я сильно сомневаюсь. Если нет – придется заказывать запасную из последней точки, где мы останавливались.

– Туда уже позвонили?

– Нет. – он пожал плечами. – Телефоны не работают. Завтра, говорят, починят.

– Я иду в город купить еды для моих bichos[26]. Без меня не отправляйтесь, ладно?

Он рассмеялся:

– На этот счет, сеньор, можете не беспокоиться. Я пошлю с вами парочку моих indios[27]. Им все равно нечего делать.

В общем, я отправился в центр, где непременно должен быть рынок. Меня сопровождали двое настоящих парагвайских индейцев, небольшого роста, с медной кожей, прямыми волосами цвета сажи и глазами черными, как ежевика. Через какое-то время, груженные авокадо, бананами, апельсинами, ананасами, четырьмя козлиными ногами и четырнадцатью живыми цыплятами, мы двинули обратно на «Долорес». Я спрятал запасы и, проигнорировав попытки ягуаров завлечь меня в свои игры, поднялся на палубу. Там я, к своему удивлению, увидел джентльмена в одном из ветхих шезлонгов, поставленных в усладу пассажирам. Шезлонги были такие изношенные, что, казалось, развалятся при одном только прикосновении. Но этому господину посчастливилось найти редкий экземпляр, который выдержал его вес. Он поднялся, сорвал с головы огромную соломенную шляпу и протянул мне руку.

– Дорогой сэр, – заговорил он на прекрасном английском, – добро пожаловать в Мериаду, хотя эта заминка наверняка вас раздосадовала. Меня зовут Ментон, Джеймс Ментон. А вы, я так понимаю, мистер Даррелл?

Я подтвердил правильность его догадки.

Его каштановые волосы с седыми прядями спускались чуть не до ягодиц такими аккуратными косичками, а концы перехвачены кожаными петельками с синим камушком. На редкость кустистые борода, усы и брови, похоже, знать не знали, что такое ножницы, но при этом содержались в идеальной чистоте. Его большие зеленые глаза бегали по сторонам, а все части тела подергивались независимо друг от друга, отчего он походил на прячущегося в кустах поджарого нервного зверя.

– Дружище, как только я узнал о том, что вы на этом судне, я сюда примчался, чтобы пригласить вас переночевать. Я знаю все про эти речные пароходы: вонь до небес, машинное масло, грязь, неудобства, а еда такая, как будто от нее отказались свиньи в местном загоне. Вы со мной не согласны?

Я вынужден был согласиться. Этот список я при желании мог бы легко продолжить.

– Вон там, за деревьями, – он показал пальцем, – мой дом. Чудная веранда, вентиляторы старого образца, похожие на голландские ветряные мельницы, на окнах сетки, так что никаких насекомых, старая немка-служанка, которая волшебно готовит, и необыкновенно удобные гамаки, которые я сам привез из Гвинеи. В них спится, как в раю, поверьте мне, дружище.

– Звучит завлекательно, – сказал я с улыбкой.

– Но должен сразу сознаться, – он поднял вверх дрожащую руку, – что мое приглашение продиктовано эгоистическими соображениями. Видите ли, здесь нет компании… настоящей компании. Сюда не приезжают пожить. Ты начинаешь страдать от одиночества.

Я поглядел на обветшалую пристань, на маслянистую воду с плавающими банками из-под пива и дрянью похуже, на оголодавших псов, рыскающих по берегу. Запустелый городок с жителями-оборванцами – знакомая картина.

– Я догадываюсь, что туристы сюда валом не валят, – сказал я. – И готов принять ваше приглашение, мистер Ментон.

– Пожалуйста, Джеймс! – воскликнул он.

– Но я должен к пяти вернуться на корабль, чтобы покормить моих животных.

– Ваших животных? – переспросил он.

– Я собираю животных для европейских зоопарков. У меня большая коллекция.

– Невероятно. Какое интересное увлечение. – В его словах сквозила истинная радость. В свете его более поздних откровений сейчас, задним числом, я нахожу это странным.

– Схожу за вещами, – сказал я. – Это быстро.

– Простите, – остановил он меня. – Так неудобно об этом спрашивать, но нет ли у вас, случайно, виски? Видите ли, у меня закончились запасы, такая вот незадача, и в магазине тоже, а судно-снабженец придет только на следующей неделе. Я понимаю, что навязываюсь… – Он не договорил.

– Нисколько. Если на то пошло, я обнаружил у вас в Парагвае – кто бы мог подумать! – очень приличный скотч под странным названием «Денди-динмонт»[28]. Мягкий, хорошо идет. Я везу шесть коробок друзьям в Аргентине. То, что у них в Буэнос-Айресе продают, «Олд смагглер»[29], годится, только чтобы ржавчину с автомобильных кузовов счищать. Я захвачу одну коробку, и вы сами попробуете.

– Вы так добры, так добры. Я пришлю пару индейцев, чтобы они помогли отнести ваши вещи. – Он скрылся за своим воображаемым кустом, какой-то совсем дерганый.

Я собрал самое необходимое для ночевки, достал из-под койки ящик скотча и вручил его двум улыбающимся индейцам, не входившим в мою крошечную и невзрачную каюту. Стоило нам выйти на палубу, как Джеймс задергался, словно марионетка. Стало понятно, что виски – его главная забота, он то и дело упоминал ящик в таких выражениях, будто это был потир со святой водой, который нельзя разбить ни при каких обстоятельствах. Легконогому, гибкому и уверенному в себе индейцу, который нес на плече божественный нектар, он все время давал указания, пока мы шли вдоль реки к его дому.

– Осторожно, корень… не поскользнись… впереди ветка… не наступи на бревно… – Так он его поучал, пока мы не поднялись по деревянным ступеням на просторную веранду и ящик с виски не был благополучно поставлен на стол.

Двухэтажный блеклый дощатый дом с большими окнами, забранными ставнями, и круговой широкой верандой возвышался на мощных трехметровых деревянных сваях, что позволяло наслаждаться переменчивыми настроениями реки Парана. В саду – если так можно назвать эти дикие заросли – росли апельсиновые и манговые деревья, авокадо и мушмула и сквозь ветки проглядывала мерцающая вода.

– Ну что, – голос Джеймса дрожал, как и его руки, – небольшое возлияние, с вашего позволения? Отметим ваш приезд.

Он открыл коробку и вытащил бутылку. При этом руки у него так тряслись, что он мог выронить ее в любую секунду. Я как бы невзначай забрал бутылку, за которую он отчаянно цеплялся.

– Забавно, что у них даже на наклейке изображен терьер, – сказал я. – Интересно, почему для названия виски выбрали такую малоизвестную породу?

Для пущей надежности я поставил бутылку на стол, и он воззрился на нее, как загипнотизированный. Потом дернулся, словно очнувшись, и закричал:

– Анна! Анна, принеси стаканы!

В доме раздалось бурчание, и через какое-то время появилась женщина с двумя высокими стаканами на подносе. Женщина коренастая, седые волосы уложены в пучок с целой россыпью булавок. Ей могло быть и сорок, и девяносто, а ее суровое лицо и холодные глаза наводили на мысль, что она не без удовольствия послужила бы комендантом концентрационного лагеря. Она сразу бросила взгляд на бутылку и на ящик, откуда ее достали.

– Помните, о чем вам говорил герр доктор, – произнесла она несколько зловеще.

– Анна, не надо, не надо, – осадил ее Джеймс. – Мистеру Дарреллу неинтересны наши провинциальные сплетни.

Она буркнула и ушла в дом. Джеймс скрутил с бутылки колпачок и после изощренных манипуляций, когда он был близок к тому, чтобы разбить горлышком бутылки обе стеклянные емкости, налил немного скотча мне и почти полный стакан себе. Я с легким удивлением, свойственным нам при виде человека, который пишет или разливает напитки «не той» рукой, отметил про себя, что он левша.

– Никогда не смешиваю с содовой, – он словно извинялся, – только портит вкус. Ну что, с приездом!

Я только успел поднести стакан к губам, а он уже осушил свой тремя большими глотками. Затем, подергиваясь, добрался до шезлонга и рухнул в него, весь дрожа. Видно было, как под влиянием виски его нервы начинают распутываться, точно клубок пряжи.

– Что может быть лучше вечерней рюмашки? – сказал он, выбивая зубами дробь в попытке улыбнуться.

Я с ним согласился и не стал акцентировать его внимание на том, что еще только пять часов, до вечера пока далеко.

– Схожу-ка я на корабль, покормлю моих животных и уложу спать. Чтобы быть совсем свободным.

– Да-да, – рассеянно поддакнул он, глядя не на меня, а на бутылку.

Мои подопечные, каждый по-своему, скандалили, выговаривали мне и оскорбляли меня за то, что я на пять минут опоздал с кормежкой. Но мало-помалу их свирепое недовольство моей черствостью уступило место довольному клацанью, хрумканью и чавканью.

Я возвращался вдоль берега реки, восхищаясь вилохвостыми ласточками, которые, оправдывая свое название, носились за насекомыми, руля длинными хвостами, и тут я перевел взгляд на другой берег и увидел, что надвигается настоящая гроза. Огромные кучевые облака наползали в нашу сторону, черные, пурпурные и серо-синие, как персидский кот с желто-белыми когтями-молниями. Издалека доносился рык приближающихся громовых раскатов.

– Мистер Даррелл, одну минутку! – вдруг раздался голос.

За мной спешил полноватый коротышка с седоватой бородкой, пухлым личиком, с карими глазками, как два буравчика. И совершенно лысый. На нем был мятый, неряшливый полотняный костюм, а в руке черный портфель. Из кармана свисал проводок стетоскопа, словно часть кишки. Не надо было быть детективом, чтобы разглядеть в нем доктора.

– Доктор Ларкин, – представился он и пожал мне руку. – Официально я работаю в компании «Таннин», а по совместительству обслуживаю бедолаг-индейцев. Эти заносчивые парагвайцы только потому, что в их жилах есть капля-другая испанской крови, относятся к ним, как к скоту. А индейцы – это соль земли. Извините, что вас задерживаю. Я просто хотел узнать, как поживает Джеймс. Из-за своей занятости я пару дней его не видел. Как он, в форме?

– Ну, если считать выпитый в считаные секунды стакан скотча хорошей формой… – начал я рассудительным тоном.

– Проклятье! – взорвался он. – Кто ему принес это чертово зелье? Я же всех в округе предупредил, чтобы не давали ему ни капли. Я только-только начал избавлять его от зависимости.

– Боюсь, это моя вина, – покаялся я. – Я понятия не имел, что он алкоголик. Приглашая меня, он признался, что у него закончился скотч, а я как раз везу запас в Буэнос-Айрес. Ну, я и выдал ему ящик.

– О боже! Целый ящик! – возопил Ларкин. – После недолгого воздержания у него опять начнутся галлюцинации. Розовые слоны или что похуже. Надо будет его серьезно осмотреть.

– Я очень извиняюсь.

– Вы не виноваты. С вашей стороны это был естественный акт доброты. Но постарайтесь, если сможете, забрать у него ящик… или что там останется. Помните, в этой стадии он хитрее и изворотливее лисы. Мне сейчас нет смысла идти туда. Я для него как красная тряпка для быка. Вот моя визитка. Если дело зайдет слишком далеко, звоните. У него случаются ужасные галлюцинации, относитесь к этому спокойно. Если будет нести всякую чушь, лучше ему подыграть. Я постараюсь забежать завтра утром, договорились?

– Да. И извините, что влез в вашу группу «Анонимных алкоголиков».

Он разулыбался.

– Всех не вылечишь. – С этими словами он удалился.

Я застал Джеймса уже хорошо поддатым. Жидкости в бутылке оставалось на один палец. Перед ним на столе стоял старинный заводной граммофон и лежала стопка пластинок. С учетом всего, что произошло позднее, заупокойная песня братьев Миллз про мисс Отис звучала весьма кстати[30].

– Дружище… – Он поспешил выплеснуть в стакан остатки виски. – Ну что, все дела сделаны? Пришло время вечерней рюмашки? Вы ее наверняка заслужили, а? А бутылочка-то у нас пустая, придется открыть другую, мм? Вот так. – Он налил себе и мне, и на этот раз руки у него не дрожали.

Время шло, и он напивался на глазах. К прекрасному ужину, который приготовила Анна, он почти не притронулся. Молча ссутулился в конце стола, не выпуская из рук стакана. Бутылка стояла рядом.

– Расскажите мне, как вам достался этот чудесный дом, – попросил я его, чтобы как-то завязать разговор.

– Этот дом? – переспросил он. – По наследству. От тетки. Дом и довольствие. С условием, что ноги моей не будет в старой доброй Англии. Ей, видите ли, не нравилась моя репутация. Мне она тоже, признаться, не особенно нравилась.

Он сделал изрядный глоток.

– Чем, как вы думаете, я занимался? Угадайте. – В его зеленых зрачках блеснул хитроватый огонек.

– Трудно сказать. Видно, что вы хорошо образованны. Что-то связанное с государственной службой… или, может быть, учитель.

– Почти угадали. – он сопроводил это пьяным хохотком. – Государственная служба. И, можно сказать, учитель. А точнее?

– Понятия не имею. В академическом мире столько разных дисциплин.

– В академическом мире! Мне это нравится. Нет, дружище. Я учил убивать. Профессионально. – Он налил себе почти до края.

– Вы обучали коммандос или морских десантников, что-то в этом роде? – спросил я, хотя во мне уже шевельнулись разные нехорошие подозрения, и я бы предпочел сейчас находиться в своей зловонной маленькой каюте.

– Морские десантники, ха. – он отпил виски. – Нет, дружище. Я учил вешать.

Неожиданно он скосил голову набок, изобразив повешенного с жутковатым правдоподобием.

– Да-да. Учил завязывать чудесный узел. Узел, который решает все проблемы. Узел, который отправляет тебя прямиком в вечность. И вреда от него куда меньше, чем от брачных уз.

– Вы хотите сказать, что публично вешали людей? – я даже растерялся.

– Не, я был разъездной палач, – уточнил он. – Учился этому ремеслу, понятно, в Англии. Смотрел и запоминал. Это ведь целое искусство – правильно сломать шею, чтобы человек не страдал. Тут и математика: поставить его точно на люк, чтобы сразу провалился, оценить толщину шеи, рост и вес. Я же говорю, искусство!

Он весь содрогнулся и залпом опустошил стакан.

– Только эти гады не желают умирать. – У него сорвался голос. – Нет бы сдохнуть, раз и навсегда. Почему надо возвращаться и создавать другим проблемы? Их же приговорили, черт побери.

Из зеленых глаз потекли слезы на усы и бороду, где они исчезали, как снежинки в тундре.

– Почему они не оставят меня в покое? – спросил он в отчаянии. – Я всего лишь выполнял свою работу.

– Вы хотите сказать, что они вам снятся? – осторожно спросил я.

– Ха! Если бы. Доктор Ларкин прописал бы мне такие таблеточки, что я сразу бы вырубился и не видел никаких снов. Лучше бы они мне снились.

– Вы их… видите? – Из осторожности я воздержался от слова «галлюцинация», а то еще, не ровен час, обидится.

– Слушайте меня. Еще раз я прошел эту школу в конце войны. Мы тогда многих вздернули, и я был немного вздернутый. Ха! Это я не нарочно, с языка сорвалось. Ну, после войны тоже было кого вешать, а во многих странах типа Новой Гвинеи, африканских стран, Малайи, даже австралийского Брисбена не было своих палачей… ну, таких, которые по-настоящему владели этим искусством. Вот меня и посылали туда, и я их вешал пачками, столько их уже скопилось. Ну а пока я был там, я обучал местных ребят, как это надо делать. Я был таким разъездным профессором убойных дел.

Он издал короткий смешок, словно икнул, и еще несколько слез стекли в усы, чтобы там затеряться. Он снова наполнил свой стакан и проверил, сколько осталось в бутылке.

– И вот меня послали вздернуть одного в Малайе. Городская тюрьма была забита, поэтому его отправили в деревенскую каталажку за двадцать пять миль. Обычное дело: шесть глиняных клеток, сержант и двое младших по званию. Сержант был ничего, только неряха. А двое других, как водится, с тупыми лицами и еще более тупыми мозгами. Наконец сколотили виселицу, какую надо. И вот наступил день казни. Я встал с восходом солнца, проверил виселицу и потом нашел сержанта в постели, в дупель пьяного, и рядом такую же шестнадцатилетнюю девку. Я растолкал двух его подручных, эти, по счастью, были тверезые. Они привели заключенного, и я его подготовил к казни. И, как полагается, спросил, не хочет ли он что-нибудь сказать. Он, конечно, говорил только на малайском, но один из подручных перевел мне на свой примитивный английский. «Он говорит, что ни в чем не виноват». Ну, так говорят все, поэтому я натянул ему на голову капюшон висельника и отправил на тот свет. Быстро и без затей.

Тут он положил голову на стол, и плечи у него задергались. Когда он снова посмотрел на меня, в глазах стояли слезы.

– Я не того повесил.

– О господи! – в ужасе воскликнул я. – Как же так получилось?

– А я-то тут при чем? Я видел приговоренного только через тюремный глазок, еще в городской тюрьме. Мне сообщили его данные, рост и вес, а я уже оценил толщину шеи и посадку головы. Это важно. Но, черт побери, я никогда не мог отличить одного дикаря от другого. Сержант был мертвецки пьян, а его подручные тупы как пробка.

– Но неужели он даже не сопротивлялся?

– В этих краях к смерти относятся очень спокойно.

Он налил себе новый стакан скотча. Интересно, подумал я, сколько там еще бутылок осталось в коробке.

– Можете себе представить, какая поднялась буря, когда просочилась информация. Заголовки в газетах. «Палач-убийца». «Убийство как удовольствие». «Брутальный кат». «Убивать не задумываясь». Все в таком духе. Странно, что они прошли мимо вас.

– Я был тогда в Африке. – Я уж не стал уточнять, что жил в глухой деревне и до ближайшей большой дороги было добрых сорок миль. Надо ли говорить, что газету «Таймс» мне доставляли не каждое утро.

– В общем, на этом моя карьера закончилась. Было проведено специальное разбирательство, и меня обвинили в преступной халатности. Я должен был дождаться, когда появится сержант. Это как? Я должен был лететь к очередному клиенту. Они ведь уже дергались там без меня. – Судя по всему, он даже не понял, что сейчас сказал. – Короче, я получил пинок под зад. Моя тетка, столп церковной общины, была от всего этого в ужасе и отправила меня сюда под финансовое обеспечение. Уже тогда все начиналось, но я подумал: «Парагвай – это же у черта на куличках, по крайней мере там они меня не достанут».

– Вы о ком? – не понял я.

Его глаза опять наполнились слезами.

– Лица, – всхлипнул он. – Чертовы лица.

Я ждал, пока он возьмет себя в руки.

– Это началось однажды, когда я брился. Я вдруг заметил, что половина лица как будто размыта… не в фокусе, что ли. Пошел к знахарю, а тот меня отправил к глазнику. Ничего такого не нашли. А с картинкой только хуже. Уже все лицо не в фокусе. С трудом бреюсь. И вот однажды гляжу в зеркало, а там не я, а О’Мара, мой первый повешенный… на севере Нигерии… порезал жену на кусочки. Я на него уставился, а он мне вдруг подмигнул. А потом склонил голову набок и высунул язык, как будто он болтается в петле. Ухмыльнулся, подмигнул и исчез. Я решил, что это все от виски. Вы, наверно, заметили, что я не прочь приложиться. Продолжаю бриться, а мое лицо начинает расплываться, и вот уже на меня таращится Дженкинс. Да как! У меня бритва выпала из рук. Потом исчез Дженкинс, и вместо него появился Юй Лин, за ним Томпкинс, за ним Ранджит Сингх, и пошло-поехало, все двенадцать повешенных. Меня вырвало прямо в ванну и так трясло, будто я заразился малярией. Я не мог сказать об этом доку… глазом бы не успел моргнуть, как оказался бы в психушке. Я подумал, может, все дело в зеркале, и пошел купил другое. Но на следующее утро они и до него добрались. Купил третье – то же самое. Может, дело в размере или в его форме? Я потратил на зеркала целое состояние, и все без толку – эти типы вылезали снова и снова, черт бы их побрал. Вот почему я хожу с этой дурацкой бородой. – он машинально ее потрогал.

– Так парикмахер вас…

– Нет, – отрезал он. – Когда я первый раз надел на человека петлю, мои пальцы коснулись его шеи. Она была такая теплая, мягкая, шелковистая. Я тогда подумал: «Через тридцать секунд она хрустнет пополам, а еще через пару часов будет как холодная говядина». Для меня это была встряска. Я сильно приуныл. С тех пор я не хочу, чтобы кто-то прикасался к моей шее. Как-то неприятно. Глупо, я понимаю, но так уж повелось. Никаких парикмахеров. Вы мне верите? Насчет зеркал?

– Да, конечно. – я постарался сказать это как можно убедительнее. – Вы увидели нечто, что вас испугало.

Он наполнил стакан и поглядел на часы.

– Сегодня совет директоров должен принять окончательное решение. Мне опаздывать нельзя. И надо быть трезвым. Они хитрецы почище Макиавелли. Но у нас есть еще немного времени. Идемте, я вам кое-что покажу.

Бережно держа в руке стакан, как систему жизнеобеспечения, он провел меня по коридору к высоченным двойным дверям. Открыв замок ключом, он распахнул двери и щелкнул выключателем. В центре, можно сказать, залы, примерно сорок на двадцать футов, вспыхнула огромная люстра. А под ней стоял длинный широкий стол из прекрасно отполированного палисандрового дерева. С каждой стороны по шесть стульев и во главе стола тринадцатый стул, затейливый, резной, с массивными подлокотниками. Всю дальнюю стену закрывало гигантское зеркало в золоченой раме, в котором отражались стол, стулья и люстра над ними. Все это производило сильное впечатление, но особенно поражали зеркала на остальных стенах – всех мыслимых размеров и форм, от высоких трюмо и тех, что обычно вешают в ванной комнате, до крошечных зеркалец из дамских пудрениц. Круглые, овальные, квадратные и даже треугольные. В изящных рамах и в дешевых деревянных, некоторые в суровом обрамлении из хрома. А объединяло их то, что их прибили к стене железными гвоздями, прямо по центру, отчего они были все в трещинах.

– Видите? – сказал Джеймс, слегка покачиваясь и показывая на них пальцем. – Все перепробовал. А эти гады забирались в них, как крысы в стога сена. Считайте, если вы человек суеверный, что это приколоченная к стене тысячелетняя история невезения. Ха! Мое невезение началось еще до того, как я их разбил.

Он с удивлением обратил внимание на свой пустой стакан и посмотрел на часы.

– Пойдемте выпьем. У нас еще полно времени.

Я заметил, что перед каждым аккуратно придвинутым стулом, за исключением тринадцатого во главе стола, стояла карточка с именем гостя печатными буквами. Прежде чем он выключил свет, я успел прочесть несколько имен: О’Мара, Ранджит Сингх, Дженкинс… все упомянутые им висельники. Он сказал о предстоящем совете директоров, но это было больше похоже на заседание присяжных – двенадцать покойников. Меня передернуло. Только бы он не пригласил меня в качестве наблюдателя.

Он тщательно запер двери, и мы вернулись на веранду. А тем временем гроза сгустилась прямо над нами. Казалось, она сейчас поглотит этот дом, расшатает его громовыми раскатами, запустит когти молний в железные желоба, так что брызнут искры, обрушит ушаты воды. Барабанящие по крыше струи уже почти заглушили кваканье лягушек, а нам приходилось кричать, чтобы услышать друг друга.

– Ничего, скоро пройдет. – Джеймс наполнил наши стаканы. – Обычное дело.

Но гроза не желала проходить. Она бросила якорь, словно в предвкушении чего-то невероятного, в чем вознамерилась принять участие. Она зависла над нами, как кошка над полудохлой мышкой: «Ну что, шевелиться будем?»

Джеймс поглядел на часы.

– Дружище, мне пора, – прокричал он. – Извините, но очень уж важное заседание. Помните, где ваша комната? Если мы будем слишком шуметь, постучите палкой в пол. Хотя сомневаюсь, что при таком громыханье вы нас услышите.

Он поднялся, как будто совершенно трезвый и при этом образец учтивости, в чем не уступил бы никому из когда-либо принимавших меня хозяев.

– Еще раз извините, но мне важно внести полную ясность, сами понимаете.

– Да, конечно.

Он удалился в странную залу разбитых зеркал, а я пошел наверх в свою комнату, где висел почти до пола огромный гвинейский гамак. В нем лежало сложенное шерстяное одеяло из викуньи, легкое, как паутина, и теплое, как горящий костер. Я разделся, завернулся в него и тихо вышел на лестничную площадку, где присел на корточки. Громовые раскаты предприняли очередную попытку распотрошить дом, предварительно проткнув его молнией, а затем, во время короткой паузы, я услышал голос Джеймса Ментона.

– Вы должны понять, я был всего лишь госслужащим, слугой короны. Дженкинс, не я выносил вам приговор, а судья и присяжные… вот их и преследуйте… Я вас убил? Но вы были признаны виновным, и я лишь привел приговор в исполнение… Да, вы ее убили, черт возьми… ее тело нашли в багажнике вашей машины… на окровавленном ноже отпечатки ваших пальцев… на вашей одежде следы ее крови… косвенные улики, ага, конечно… Нет, я никому не сказал, что перед казнью вы обделались, и не надо…

Затяжной раскат грома заглушил остальное. Потом снова наступила тишина, и я услышал звон от столкновения бутылки со стаканом. Других голосов, кроме Ментона, до меня не доносилось.

– Юй Лин, вы же отлично знаете, что это была ошибка… я полчаса наблюдал за вами в глазок, но вы весь скорчились, и я не мог видеть, что у вас такая тонкая шея. Профессионал, конечно, не должен допустить, чтобы голова совсем отлетела. Я понимаю, для вас это было унизительно…

И вновь оглушительно загрохотал гром, и от удара молнии один водосток отвалился.

В течение, наверное, двух часов я слушал объяснения Ментона с висельниками, пока раскаты сотрясали дом. Я уже так привык, что это мне напоминало перестук игральных костей в стаканчике. В какой-то момент я спустился вниз глотнуть виски, после чего вернулся на свой пост.

– Хорошо! Хорошо! – прокричал Джеймс. – У вас есть десять минут на вынесение вердикта, а я пока промочу горло и вынесу свой вердикт.

Я поспешил затвориться у себя, а Ментон, выйдя из залы, закрыл за собой двери и по коридору протопал на веранду. Я подумал, не присоединиться ли мне к нему, сославшись на бессонницу, но, услышав, как он налил себе скотч и нервно расхаживает туда-сюда, что-то бормоча себе под нос, я от этой идеи отказался. Гроза, похоже, немного отступила. Только дождь продолжал барабанить по крыше, как будто сыпался гравий, да изредка небо прорезали золотые сполохи. Но вот Ментон быстро прошествовал обратно с неизменным стаканом в руке, вошел в залу и закрыл за собой двустворчатые двери.

– Ну что, джентльмены, если мне будет позволено вас так называть, вы приняли решение?

Я подался вперед, чтобы все расслышать, и тут затаившаяся было гроза обрушила на дом еще более страшные громовые раскаты. Когда они отгремели, я услышал голос Ментона:

– Таков, значит, ваш вердикт? Вот что я вам на это скажу, кровожадные звери. Вы достойны своей участи. У вас мозги умственно отсталых детей. Вы заслуживали смерти, и я чертовски рад, что вздернул вас на виселице. Я горжусь, слышите, я горжусь тем, что очистил землю от всякой нечисти…

Последние слова потонули в очередном раскате грома.

– Не раздражайте их, болван, – вырвалось у меня, как будто эти присяжные были людьми из плоти и крови.

Больше ничего расслышать мне не удалось, а через какое-то время до меня донесся храп и я понял, что виски в конце концов свое дело сделал и Ментон уснул прямо за столом. Я забрался в гамак, но спал, прямо скажем, урывками.

Проснувшись, я сразу направился в комнату Джеймса. Его гамак висел, как белый пустой стручок. Тогда я спустился вниз и постучал в двустворчатые двери темной залы.

– Джеймс! – крикнул я. – Это я, Джерри. Можно мне войти?

Ответа не последовало. Я подергал ручку, дверь заперта. Надавил на дверь – кажется, не такая уж прочная. Тогда я отступил на шаг и ударил каблуком в дверной замок. После второго удара двери распахнулись, и я на несколько секунд ослеп от света люстры, которую так и не выключили. Я вошел в залу. Все отражалось в огромном зеркале: длинный полированный стол и карточки с указанием, где кто сидит, двенадцать стульев. И только главный стул Джеймса Ментона валялся на полу. А сам он висел в петле на веревке, привязанной к балке. Зрелище не из приятных. Было очевидно, что он поставил стул на столешницу (или это сделал кто-то другой?), перекинул веревку через балку, сунул голову в петлю и отбросил стул (или кто-то выбил из-под него?). Хотя он, вне всякого сомнения, был мертв, я решил, что должен вытащить его из петли.

Я сходил на кухню и нашел острый нож. Не без труда мне удалось водрузить на столешницу валявшийся тяжеленный стул. Вблизи труп оказался еще менее приглядным, чем на расстоянии. Помимо отталкивающего запаха экскрементов, на бороде и на усах запеклась кровь из носа. Чтобы обрезать веревку, мне пришлось подхватить тело, прижав его к себе. Мы оказались лицом к лицу, и в нос ударил прогорклый запах виски, от которого меня чуть не стошнило. Но вот веревка перерезана, я принял на себя вес трупа, и тут стул подо мной поехал, как по льду, и мы оба полетели на пол. Увы, я приземлился на Джеймса сверху, и в результате с жутким пердежом из него вышла еще порция экскрементов, а благодаря ослабленной петле мерзкий запах изо рта покойника ударил мне прямо в ноздри. Я кое-как встал на ноги, добрался до кухни, и там меня вывернуло наизнанку.

Я решил, что надо звонить доктору Ларкину. Хотя только рассвело, он откликнулся уже на второй гудок.

– Si, Doctorio Larkin, – произнес он. – Quien habla?[31]

– Это Джерри Даррелл, – сказал я.

– Что-то с Джеймсом?

– Вчера у него были галлюцинации, а утром я нашел его в петле.

– Вы хотите сказать, что он повесился? – Доктор явно напрягся.

– Э… по-видимому, так. Я перерезал веревку. Он точно бездыханный. Узел под правым ухом, так что смерть не была мгновенной, какое-то время он еще помучился.

– Не там завязал узел? Ну и чего тогда стоят все эти россказни про умелого палача?

– Он был сильно пьян. К тому же он левша, – объяснил я, а про себя подумал: кто мог его подвергнуть такой мучительной смерти?

– Вот что, выметайтесь оттуда, – сказал Ларкин. – Собирайте вещи и возвращайтесь на «Долорес». Я слышал, что пароход через час отчаливает. Не задерживайтесь, если не хотите, чтобы вас арестовали.

– Арестовали? За что?

– В Парагвае, если ты гринго, тебя могут арестовать за что угодно. Вы же не желаете провести год за решеткой, пока адвокаты-испашки будут пытаться вытащить вас оттуда?

– Нет, – твердо ответил я.

– Тогда хватайте манатки и бегите на корабль. Я выезжаю. Потом скажу полиции, что это я вытащил его из петли. Договорились?

– Договорились.

– Да… послушайте, Даррелл, от этого скотча, вероятно, уже ничего не осталось?

– Как ни странно, еще две бутылки.

– Поставьте их на веранде на стол, если вам нетрудно.

– Это ваша плата за услуги? – спросил я.

– Нет, это для начальника полиции. Прощайте. – он бросил трубку на рычаг.

Я поспешно собрал вещи, а когда спустился вниз, то с удивлением увидел, что меня поджидает улыбающийся индеец.

– Капитано… пароход… ту-ту, – сказал он.

Я передал ему узелок и жестом показал, чтобы он шел на корабль. Я же решил проверить один момент. Кое-что мельком бросилось мне в глаза, но я не успел это как следует отрефлексировать. Я вернулся в зал, где лежало тело несчастного Джеймса, обрюзгшее, с искаженными чертами. С легким содроганием я понял, что не ошибся. Все двенадцать стульев с именными карточками были повернуты в сторону председателя. Присяжные как будто сделали это, чтобы лучше видеть. Но что именно? Смертную казнь?