Британцы любят повторять, что у немцев отсутствует чувство юмора. Я всегда подозревал, что это слишком широкое обобщение и, как все обобщения, вероятно, далеко от действительности. Мой весьма ограниченный опыт общения с немецкой расой не убедил меня в том, что ее представители особенно остроумные, но если учесть, что обычно я обсуждал с директором немецкого зоопарка зубы мудрости у шимпанзе или врастающие ногти у слонов, легко понять, почему наши беседы обходились без искрометных шуток. И все же в глубине души я надеялся, что где-то живет немец с чувством юмора, точно так же как хочется верить, что существует английский отель, где прилично кормят. Возможно, приклеенный ярлык проник в их сознание и добавил комплексов, но вдруг какой-то молодой немец, под впечатлением от столь несправедливых поклепов, с помощью невероятных технических ухищрений сумел в себе развить этот дар? В общем, я был готов к тому, что, если наши пути пересекутся, я отнесусь к нему (или, еще лучше, к ней) с особой нежностью и поклянусь, что никогда не верил этой грязной клевете. И, как часто бывает, стоит только дать некую альтруистическую клятву, как вскоре подворачивается шанс проверить это на деле.

Я запутался в брачных отношениях, а поскольку подобная домашняя атмосфера не способствует написанию книги, я упаковал вещи и отправился на южное морское побережье в город Борнмут, где жил когда-то в молодости. Место это удаленное, и я не особенно рисковал встретиться там с каким-нибудь занудой, так как был несезон. Скажу больше, за все время моего пребывания там я был единственным постояльцем. Когда ты один в большом отеле, возникает такое странное чувство, будто ты последний человек на «Титанике». Здесь-то я и познакомился с почтенным Людвигом, и если он не сумел мне вернуть здравый смысл (с этим у меня всегда дело обстояло неважно), то по крайней мере восстановил мое чувство юмора, о чем даже не догадывался.

В первое же утро, прежде чем насладиться городскими прелестями, я заглянул в бар, полагая, что в этот ранний час вполне законно для британца демократических взглядов пропустить рюмашку без риска быть арестованным. Увы, бар был закрыт. Пробормотав нелицеприятные слова о бессмысленности лицензионных законов, я уже развернулся, когда увидел, что ко мне приближается моложавый мужчина в полосатых брюках, темном пиджаке и гофрированной белоснежной сорочке, которая посрамила бы саму Арктику, а шею его украшала бабочка, смотревшаяся как живая. Судя по всему, он занимал высокий пост в администрации отеля. И вот он подошел – голова склонена набок, широко раскрытые голубые глаза глядят на меня с невинным ожиданием. Я заметил, что он начал рано лысеть и весьма искусно зачесал вперед длинные пряди, заканчивавшиеся своего рода выстриженной оборкой, этакий «вдовий пик». В сочетании с узким красивым лицом это производило яркий эффект. Ни дать ни взять молодой Наполеон.

– Что-нибудь не так, сэр? – спросил он, и по его акценту я понял, что передо мной немец.

– Когда открывается бар?

Если бы он мне сказал, что придется подождать до двенадцати часов, я бы подробно поведал ему, что я думаю о наших лицензионных законах, о питейных привычках британцев в сравнении с континентальными и закончил бы тем, что пора уже принять закон, разрешающий взрослым людям пить в отелях в любое время дня и ночи. Однако он выбил козырь из моих рук.

– Бармен еще не пришел, сэр, – сказал он извиняющимся тоном. – Но если вы хотите выпить, я открою для вас бар.

– Да? – удивился я. – Вы уверены, что это не создаст вам хлопот?

– Никаких хлопот, сэр, – сладкоречиво ответил он. – Если вы подождете, я схожу за ключом.

Вскоре он вернулся, открыл бар и налил мне кружку светлого пива, как я попросил.

– А вы ко мне не присоединитесь? – спросил я.

– Вы очень любезны, сэр. – он улыбнулся, и его голубые глаза радостно засветились. – То же самое и мне.

Какое-то время мы пили молча, а затем я поинтересовался, как его зовут.

– Людвиг Дитрих, – ответил он и, словно оправдываясь, добавил: – Я немец.

– К сожалению, – на самом деле никакого сожаления я не испытывал, – я был в Германии лишь однажды, и то недолго, поэтому не могу сказать, что знаю страну.

Я не стал говорить, что сотрудники гостиницы занудные, еда несъедобная, а от трехдневного пребывания уже кажется, будто попал в пудинг на сале. Хотя, может, мне просто не повезло. А вдруг, подумал я, передо мной тот самый немец, которого я искал, немец с чувством юмора. В общем, выпив с Людвигом по паре кружек, я, как рыбак, закинувший удочку, подбросил ему шутливую наживку. Юмор был незатейливый, но он от души посмеялся, и душа моя раскрылась, словно роза. Мне, простому смертному, повезло, я обнаружил горшочек с золотом на конце радуги. А точнее, немца с чувством юмора, ведь это все равно что встретить человека о шести головах. Увы, довольно скоро я понял, что пара смешков в баре, как и пара заблудившихся ласточек, еще не делают погоды.

Когда мы расстались, я решил прогуляться по городу, посетить места моего детства и понаслаждаться культурными ценностями самого напыщенного из наших южных курортов. Ужасно, но за двадцать пять лет произошли такие перемены, что я почти ничего не узнавал.

Хотя что-то сохранилось. Например, Райские сады с их аккуратными клумбами, каменными горками, водопадами и прудами, – вот только в прудах, покрытых коркой льда, ничего не отражалось, а каменные горки припорошило снежком, сквозь который здесь и там пробивались канареечно-желтые и розовато-лиловые крокусы. Морской пирс омывали вспененные волны, которые выбивались из-под чугунных опор, чтобы умереть на берегу пенистыми гребешками. Сохранился и Павильон, это живое сердце борнмутской культуры, где я когда-то ползал за щенком белого пекинеса среди протестующих ног поклонников Моцарта.

Мне вспомнилась виновница этой истории с прелестным носом и не менее прелестным обращением с английским языком. Может, мне ей позвонить? Но я ведь не знаю, где она сейчас. Я развернулся и взял курс в сторону центра. Дул ледяной ветер, зато небо было голубое, и желтые, как нарцисс, солнечные лучи даже как будто согревали. Я миновал аркаду, которая, к счастью, сохранилась, а напротив нее, к вящей радости, увидел свой любимый паб «Бар Виктории». Я вошел в теплое помещение с длинной, хорошо отполированной стойкой, красными бархатными диванчиками и стульями, с необычными столиками из кованого железа, выкрашенными в золотой цвет. Все как сохранила память. Я заказал кружку разливного «Гиннесса», темного, как абиссинка, и с шапкой пены, белой, как майские первоцветы, и, усевшись, стал разглядывать потоки света, заливающие великолепный паб через три украшенных гравировкой окна. Пусть не рукой Уистлера[19], но хорошего художника-викторианца, попробуй повтори. За столиками сидели совершенно диккенсовские персонажи, которых можно увидеть только в таком английском пабе. Толстухи с лицами наподобие грецкого ореха, вальяжно устроившиеся с бокалом портвейна, в котором плавает долька лимона; высокий сухопарый мужчина в угольно-черном пиджаке с бархатным воротничком и в широкополой черной шляпе – не то поблекший трагик из двадцатых годов, не то бледный сорокопут, высматривающий смазливых молодых людей, входящих в паб; двое увлеченных беседой мужчин, сплетенными пальцами прикрывающие свои кружки от возможных посягательств, а у них в ногах, отдуваясь и чихая, старый английский бульдог добродушно встречает всякого проходящего мимо затейливыми движениями хвостика, которым позавидовала бы танцовщица с острова Бали; девяностолетняя старушка в шокирующей розовой шляпке, напоминающей полицейский шлем, в таких же розовых перчатках и сапожках и серебристых чулках, что-то серьезно объясняющая очень полной даме в черной шляпе со страусовыми перьями, в мехах, словно содранных с рекордно дряхлого овцебыка. Воздух пропах элем, портвейном и прочими напитками, как хороший французский отель – ароматами отличной еды. Подобно красивой женщине, которую тонкий букет духов делает еще прекраснее, барная стойка гнала волну алкогольных ароматов, коим несть числа. Потягивая свой темный пенистый «Гиннесс», я в любой момент ожидал появления Шерлока Холмса с его озадаченным спутником и сухого комментария сыщика: «Ватсон, если вы хотите что-то узнать, отправляйтесь в местный паб».

Неохотно прикончив свой напиток, я вышел на холод и секунду подумал, куда идти. Кажется, единственным плюсом нового Борнмута было то, что он превратился в университетский городок, и, если в мое время по улицам ходили в основном грузные армейские бригадиры да пожилые дамы, сейчас глаз радовали шоколадные африканцы в меховых куртках с капюшоном, смуглые черноглазые иранцы и группки хорошеньких китаянок и японок, похожих на стайки бабочек или птиц из светлого янтаря, – что-то друг дружке объясняя, они балетно жестикулировали руками, тонкокостными, как вееры.

Я решил спастись от холода и одиночества в отеле и до обеда заняться новой книгой. Так что устроился в коктейль-баре, поблескивающем хромовой облицовкой, и взял еще «Гиннесса». Потрудившись как следует, я перечитал написанный абзац. Он злобно на меня таращился, как это обычно делает самый первый абзац; расставленные слова как бы говорят тебе: что бы ты дальше с ними ни делал, результат все равно тебя не устроит, да и со следующим абзацем получится немногим лучше. Я мысленно перебрал весь свой богатый репертуар ругательств на английском, греческом, испанском и французском – это единственный запас слов, свидетельствующий о моем знании четырех языков. Я заказал двойную порцию бренди. Это было ошибкой. Светлое пиво, «Гиннесс» и бренди сами по себе поднимают настроение, однако, смешанные друг с другом, они дают депрессивный эффект. Бармен-итальянец, красавец Луиджи, которого мне еще предстояло узнать получше, увидев мое мрачное лицо, тактично переместился в дальний конец стойки и там старательно полировал бокалы. Он-то знал, что с бренди я переборщил. Я уже перебирал в уме, какой вид суицида наименее болезненный, когда рядом вдруг возник Людвиг.

– Утро было удачным, сэр? – спросил он с озабоченным видом.

Я положил ручку и осушил бренди.

– Если хотите знать, получил ли я удовольствие от посещения мест моей юности, где чувствовал себя восьмидесятилетним старцем, то мой ответ «нет», – осторожно сказал я.

– Но вам же еще нет восьмидесяти? – предположил он. – Выглядите вы намного моложе.

– Благодарю. Если не смотреться в зеркало, можно делать вид, что я красивый, хорошо сохранившийся сорокалетний мужчина, но природная честность вынуждает меня признать, что я гораздо старше и потрепаннее.

– В любом случае вы так не выглядите, – постарался он компенсировать моральный ущерб, нанесенный мне неосторожным замечанием.

– Спасибо. Выпейте со мной.

– Благодарю. Пожалуй, джин.

Я заказал для него джин, а себе, по-товарищески, еще бренди. Мы поприветствовали друг друга стаканами, прежде чем пригубить.

– Джин – вредный напиток, – заметил я. – Зачем вы подвергаете свою жизнь опасности?

Лицо Людвига сделалось озабоченным.

– Джин вреден? Почему?

– Вы не читаете «Ланцет»? – изобразил я искреннее удивление.

– Какой еще ланцет?

– Самый важный медицинский журнал, – пояснил я. – Там вам все рассказывают… про новые открытия… дают полезные советы. Как лить кипяток на ампутированную ногу… и тому подобное. Все врачи его читают.

– Так это медицинский журнал?

– Можно и так сказать. – Я подумал, как бы БМА[20] отнеслась к подобному описанию. – Там картинки артерий, желез, проказы и всякого такого. Но без порнографии, хотя отдельные тексты довольно близко подбираются к костям, уж простите за эту анатомическую аллюзию.

– И что этот журнал говорит о джине? – спросил Людвиг, подозрительно разглядывая свой стакан.

– Во-первых, – говорю, – джин ведет к облысению.

Он нервно потрогал свой аккуратный «вдовий пик».

– А еще запах изо рта, гнилые зубы и болевые приступы в «колене горничной».

– Колено горничной?

– Профессиональное заболевание, – пояснил я. – В вашем случае это будет «колено управляющего». То же самое, только еще больнее.

– Когда вы об этом узнали?

– Совсем недавно. Еще стаканчик?

– Спасибо, не надо. Лучше лагера. От пива же ничего такого?

Я вздохнул. Чувство юмора у моего немца отсутствовало или, по крайней мере, дремало. Может, нужны регулярные возлияния, чтобы пошли веселые пузырьки?

– Не обращайте, – говорю, – на меня внимания. Я люблю пошутить.

– Пошутить. – он произнес это так, как будто слово было ему незнакомо. – Это правильно. Нельзя все время быть серьезным. Шутки вызывают смех.

Я потягивал бренди, размышляя о моем новом знакомце. Он был достаточно привлекателен, с большими мягкими и прямодушными голубыми глазами, немного похожий на нервного кролика. Казалось, он постоянно поглядывает через плечо, опасаясь то ли воображаемого врага, то ли опасного микроба.

– Можно вас называть Людвигом? – спросил я. – А вы меня – Джерри.

– С удовольствием. – И он с хитроватой улыбочкой отвесил легкий поклон; я решил его испытать.

– Скажите, Людвиг, кому в этом отеле я могу пожаловаться?

Лицо у него вытянулось.

– Пожаловаться? Вы хотите пожаловаться? – Его пальцы нервно забегали по стакану, как будто сбылись его худшие ожидания.

– В том смысле, что, если я захочу пожаловаться, к кому мне обращаться?

– Можете пожаловаться мне, – с готовностью откликнулся он, – и я выполню все ваши пожелания.

– Предположим, – терпеливо начал я, – мне не нравится цвет ковра в моей комнате. Кому я должен об этом сказать?

– Если хотите, я вам поменяю мебель, – старался он меня успокоить. – Но ковер прибит к полу. Я могу вас завтра переселить в номер с ковром другого цвета.

– Зачем? Мне нравится цвет моего ковра.

– Но вы же сказали…

– Я пошутил.

У него было лицо человека, который чудом спасся из-под колес пронесшейся машины.

– Пошутили. Ну да, пошутили. – Он хохотнул с явным облегчением.

– А еще душ, – сказал я.

От облегчения не осталось и следа, он снова занервничал.

– Душ? А что не так с душем?

– Я не застрахован от того, что могу ослепнуть от обжигающе горячей струи, которая ударяет каждый раз, когда я открываю кран, – пояснил я. – Причем струя бьет только в одну сторону, и приходится отступать в прихожую, чтобы помыться.

– Вы опять шутите? – с надеждой спросил он.

– К сожалению, нет, – ответил я скорбным голосом. – Этим утром я был ослеплен горячей струей. Я даже хотел позвонить портье, чтобы прислали собаку-поводыря. Я боялся, что не смогу самостоятельно спуститься к завтраку.

– Я распоряжусь, чтобы кран немедленно починили.

Он осушил стакан и улетел, как перекати-поле с обнаженными нервными окончаниями.

В следующий раз я увидел его уже вечером. Я отмечал канун своего дня рождения с помощью бренди (пожалуй, не самое мудрое решение), который способен просветлить мозг так, словно в нем зажегся благодатный огонь, но также может развязать язык до опасных пределов. Я сидел в огромной гостиной, тихой и безлюдной, пытаясь писать, когда передо мной вдруг выросла испугавшая меня фигура. Видимо, толстый ковер поглотил звуки приближающихся шагов.

– Добрый вечер. Вы, кажется, засиделись.

– Не спится, вот и решил немного пописа́ть, – сказал я. – Стоит только нажать кнопку звонка, как появляется незнакомый ночной портье, словно джинн из бутылки, несущий мне бренди или что-то еще, о чем я попросил.

Людвиг нажал кнопку звонка и сел напротив меня. Лицо у него было слегка озабоченное.

– Вы много пишете, – заметил он.

Последние полчаса я таращился на одно-единственное предложение, пытаясь придумать, как его продолжить, так что моя реакция на это замечание была вполне понятной. Я захлопнул тетрадь.

– Да, пишу я много. Но к сожалению, некоторые иностранцы, живущие в Борнмуте, дурно влияют на мой стиль.

– На какой стиль? – не понял он.

– Писательский.

– На него влияют иностранцы? – он еще больше озадачился.

– Естественно. Вы не знали, что англичане подвержены влиянию иностранцев? Не понимаю, почему всемогущий Господь не сделал всех англичанами.

– Но как они могут на вас влиять?

– Потому что они другие. – Пришлось объяснять. – Я выхожу на улицу, и кого я вижу? Своих соотечественников? Ничего подобного. Япошки и китаёзы, иранцы, абиссинцы и басутолендцы. Потом я возвращаюсь в отель, и кого я вижу? Англичан? Нет. Мерзкого итальянского бармена Луиджи, чьим далеким предком наверняка был Макиавелли. Стаю официантов, состоящую из мерзких испанцев, мерзких итальяшек и мерзких португальцев. И подозреваю, что где-то прячется грязный француз-лягушатник, от которого разит чесноком.

– Но я тоже иностранец, – напомнил мне Людвиг.

– Вот именно. Грязный гунн. Общий рынок зашел слишком далеко. Скоро Великобритания будет наводнена иностранцами, и мне придется ехать за границу, чтобы пообщаться с англичанином.

Он долго на меня смотрел, прежде чем хмыкнуть.

– Грязный гунн, – повторил он, широко улыбаясь. – Это была шутка.

Я вздохнул.

– Да, это была шутка.

– А какие книги вы пишете? – поинтересовался он.

– Порнороманы. О сексуальных маньяках, которые насилуют и грабят гостей вот в таких отелях.

После небольшой паузы он улыбнулся.

– Вы снова шутите, – с удовлетворением констатировал он.

Тут нарисовался ночной портье, и я заказал два больших бокала бренди раньше, чем Людвиг успел возразить. Он был шокирован и уже собирался протестовать, но я жестом его остановил.

– Мы празднуем, – сказал я, глядя на настенные часы.

– Празднуем? Что мы празднуем?

– Через минуту пробьет полночь, и наступит мой день рождения. Веселье, гульба и все такое. На вашем месте я бы отошел подальше. Вдруг я превращусь в тыкву или оборотня?

– Ваш день рождения? Правда? Вы не шутите?

– Нет. Через минуту за мной выстроятся все славные года – пятьдесят один, если быть точным, – потраченные впустую.

Портье принес напитки. Мы с Людвигом подняли бокалы, и, когда стрелки на часах показали двенадцать, он встал и произнес:

– Поздравляю. Многих лет.

– Спасибо, и вам того же.

Мы выпили.

– Вы чем-то озабочены, – сказал он озабоченным тоном.

– А что бы вы испытывали на моем месте?

– Но почему?

– Мне стукнуло пятьдесят два, и ничего.

– Но вам же только исполнилось. Сразу ничего не бывает.

– Почему бы сюда не ворваться смуглой роскошной даме в прозрачной ночнушке и не попросить у меня защиты от бешеного быка?

– Как может бык проникнуть в отель? – удивился он.

– На лифте. Войдет в номер в образе горничной и набросится на постояльца.

– Вы опять шутите, – обрадовался Людвиг так, словно поймал меня за передергиванием карт; я вздохнул.

– Скажите, Людвиг, что заставило вас оставить веселую, бурлящую Германию и приехать в Борнмут? Здесь выше зарплата?

– Нет-нет. Просто в Германии все заняты только работой, и, когда вечером приходят домой, больше ни на что сил не остается. Никаких радостей жизни.

– Вы шутите? – не поверил я.

– Нет. Все слишком устают.

– И тогда вы бежали в Англию?

– Да. Мне здесь очень нравится.

Повисло молчание, и я подумал о своем замысле, который никак не хотел продвигаться.

– Вы опять чем-то озабочены, – сказал Людвиг.

– Проблемы с писаниной. Ничего особенного. Это называется писательский запор. Все наладится.

Он как-то смущенно на меня посмотрел:

– Завтра я отдыхаю. У меня есть «мерседес».

Я задумался над этим бессвязным заявлением. Интересно, кто из нас выпил больше бренди?

– И что же? – осторожно спросил я.

– Я подумал, у вас день рождения, и вы тут живете, так, может, захотите прокатиться, – объяснил он, слегка покраснев.

Я распрямил спину.

– Отличная мысль! Вы это серьезно? – Я был тронут его любезностью.

– Конечно. – При виде моего воодушевления у него заблестели глаза.

– Давайте так. Мы вместе пообедаем и потом рванем. Вы когда-нибудь видели замок Корф или полуостров Пёрбек?

– Нет. С тех пор как моя девушка Пенни уехала, я редко куда-то выбираюсь.

– Значит, заметано. Вы заходите за мной в полдень, мы хорошо поедим и выпьем, а потом двинем к Пёрбеку.

Ровно в полдень мы встретились в холле. Людвиг казался расхристанным в расстегнутой рубашке, без галстука-бабочки и в веселеньком спортивном пиджаке вместо формального черного. Но даже этот броский наряд не делал его ни на гран менее серьезным. Мы прошли через Райские сады к отелю, чья кухня больше всего (в Борнмуте) напоминала нормальную французскую, – «Ройял Бат Баттери». По дороге мы заглянули в паб, где бармен-ирландец с добродушным лицом и огоньком в глазах, этакими светлячками в черной бархатной ночи, убедил меня, что мир для него – веселое место.

Людвиг долго выбирал напиток. От джина он сразу отказался, объяснив бармену, что из-за него может развиться «колено горничной». Бармен перехватил мой взгляд, и я успел ему подмигнуть. Огоньки в его глазах разгорелись, и он подхватил тему.

– Херес, – сказал он с сильным ирландским акцентом, – вызывает подагру. Как и портвейн.

– А пиво, – сказал я со всей серьезностью, – приводит к ожирению и, следовательно, плохо влияет на сердце. Как и бренди, если его пить в середине дня.

Бармен признался, что у некоторых из его посетителей, постоянно употреблявших виски, артерии так быстро затвердели, что люди практически потеряли способность шевелить руками и ногами, превратились в статуи. На это я сказал, что слышал о подобном применительно к рому, только люди становились, скорее, чем-то липким, вроде черной патоки. Не желая отставать, бармен напомнил, что водка проедает все внутренности, и как раз вчера у него на глазах скончался посетитель, а его желудок буквально вывалился на пол. Тот съел на завтрак яйца с беконом, представляете, что тут было, как только все это удалось убрать. Я мысленно поставил бармену высший балл. Вот такие маленькие художественные детали и подкрепляют хорошее ирландское вранье. Внимательно выслушав этот диалог, Людвиг заглянул мне в глаза.

– Вы же оба шутите? – сказал он с такой страдальческой гримасой, что я во всем сознался. Мы заказали лагера, и бармен даже с нами выпил.

Вскоре Людвиг признался мне, как он с нетерпением ждет отпуска.

– И куда вы поедете? – спросил я.

– Я бы хотел поехать на юг Франции, но не могу.

– Это почему? – удивился я. – У вас быстрая машина, дороги хорошие. Вы за один день доберетесь до Канн.

– Я должен навестить родных.

– Вам этого хочется? – спросил я, а про себя подумал, как нерегулярно посещают друг друга мои родные, а извещают об этом еще реже, чем кукушка своих соплеменниц.

– Нет, но это же моя семья, – ответил он простодушно. – Вот поэтому я не могу поехать на юг Франции, где живет моя подружка Пенни.

Все-таки сыновья привязанность, подумал я, должна иметь свои границы.

– Почему бы не заехать к ним на обратном пути? – сказал я. – Сначала повидайтесь с Пенни.

Людвиг был шокирован моим предложением.

– Или так… однажды, в какой-нибудь год, скажите себе: «К черту семью» – и поезжайте… поезжайте в Мексику.

Он задумался, а мы с барменом ждали, гадая, удалось ли его совратить.

– Я бы хотел увидеть Мексику, – наконец сказал он. – Но там, наверно, слишком жарко. В Испании мне было очень жарко.

– Почему вы не пожаловались в правительство? – спросил я.

Он немного подумал.

– Это незаконная жалоба.

Если бы это была шутка, мы с барменом оценили бы ее по достоинству. Но нет, он просто констатировал факт. Мы с барменом обменялись страдальческими взглядами.

– Есть еще Баффинова земля, там прохладно, – рассудительно сказал я.

– Правда? – заинтересовался Людвиг.

– Наш друг, – показал я на бармена, – все про нее знает.

Ирландец, полируя стакан и сохраняя каменное лицо, заговорил со всей серьезностью.

– На Баффиновой земле прохладно. Настолько, что им приходится изготовлять особо крепкий алкоголь, иначе бутылка может лопнуть.

Людвиг на секунду задумался.

– Сколько градусов?

Бармен вздохнул. До него наконец дошло, с какой проблемой я столкнулся.

– Если поедете на Баффинову землю, вас там ждут гостеприимные эскимосы, – подлил я масла в огонь. – Много ворвани и потирания носами с веселыми эскимосскими женами.

– Что такое ворвань? – спросил Людвиг.

– Сальная масса, расположенная в нижней части утробы кита, достигшего брачного возраста, – пояснил я.

– Только бить кита надо в августе, в полнолуние, когда айсберги начинают таять, – сказал бармен с восхитительным внутренним убеждением.

– Ручным гарпуном, – смело добавил я.

– Вряд ли мне понравится, – сказал Людвиг. – Китовое сало? Мне от кипперсов[21] всегда бывает нехорошо, и потом очень хочется пить.

Я посмотрел на бармена, и тот ответил мне сочувственным взглядом.

– Убедились? – кивнул я ему. – Настоящий гунн.

– Не то слово, – подтвердил он. – Я думаю, неделька-другая в Дублине ему бы не повредила. Говорят, это не хуже сумасшедшего дома.

– Я подумаю.

– В Дублине очень влажно, да? – Людвиг жаждал новых подробностей.

– Да, – подтвердил ирландец. – Не зря у нас его называют северной Венецией. Кстати, именно там изобрели гондолу.

– А я думал… – искренне удивился Людвиг.

– Пойдемте. – я крепко взял его за локоть. – Кипперсы ждут не дождутся.

За великолепным обедом Людвиг выложил мне всю правду о Пенни. Молодая, веселая (я сразу заподозрил, что с чувством юмора), вот только они постоянно ссорятся. Она никогда не бывает готова к назначенному времени, не делает того, о чем он ее просит, и, самый страшный грех, бросает чулки и лифчики прямо на пол, когда надо побыстрее одеться. Эта привычка, помноженная на разницу в возрасте, делает их брак невозможным или по меньшей мере сомнительным. Но ведь именно это, сказал я, вам и нужно: молодая, энергичная девушка, которая будет с вами вечно спорить и забрасывать вас по пояс лифчиками и чулками. Браки часто распадаются, сказал я, из-за слишком аккуратных жен, и наоборот, многие браки сохранились только благодаря тому, что лифчик падал в нужное время. Эта неожиданная мысль поразила его в самое сердце, и после двух бутылок отличного вина я практически уговорил его открыть вместе с Пенни отель в Борнмуте с одним условием, что она не будет разбрасывать лифчики в коридоре.

– Я ее спросил в письме, не заедет ли она со мной к моим родителям, – признался он.

– И что она ответила?

– Ничего. Меня это сильно обеспокоило. – Что явственно прозвучало и в его голосе.

– Это вы зря, – сказал я твердо. – Если бы вы знали французскую почтовую систему, как ее знаю я, вы бы не волновались. Письмо со словами «Да, я тебя люблю» придет на ваш сотый юбилей.

Мои слова его встревожили.

– Шутка, – сказал я.

– А! – он с облегчением перевел дух. – Так вы думаете, она согласится?

– А то как же. Разве можно устоять перед грязным гунном?

Людвиг, уже знакомый с этой шуткой, громко расхохотался. Но потом посерьезнел.

– Вы часто путешествуете? – спросил он.

– Довольно часто.

– И вас это… не напрягает?

– Нет. А почему вы спрашиваете?

– Перед каждым отпуском я начинаю нервничать, и у меня прихватывает желудок, – признался он. – Чем ближе отпуск, тем хуже. И когда я уже уезжаю, мне делается так плохо, что я не получаю никакого удовольствия.

– Вам нужен транквилизатор. Я вам дам несколько таблеток.

– Они помогут? – с надеждой спросил он.

– Разумеется. Вы мне только напомните… где-то они у меня лежат. Я их сам принимаю, когда перетружусь.

– Я буду вам очень признателен. Хочется получить удовольствие от отпуска.

– Получите, – заверил я его. – И Пенни тоже.

В отличном расположении духа мы поехали в Сэндбанкс на туерный паром – этакие затейливые ворота в другой мир. Если Харон перевозит тебя через Стикс, то паром по куда более приятному поводу ползет через устье Пулской гавани, испещренной островками, обсиженной чайками, из Борнмута, этого яркого улья отелей, в пасторальную Англию, кажется нисколько не изменившуюся с начала восемнадцатого века. Здесь склоны покатых холмов покрыты зелеными лугами с живыми изгородями из терновника, темного, колючего, косматого, как ведьма. На распаханных полях, аккуратно отглаженных, как вельвет, стайки грачей и чаек ходили за каждым плугом, будто фермеры играли с ними в игру «заяц и собаки», оставляя бумажный след. Лимонно-желтые сережки подсвечивали живые изгороди, на ивах появились бутоны из котикового меха. Черные ветви голых деревьев, венчавших макушки холмов, переплелись так, что образовали подобие затейливых витражных окон в небе, и в них кое-где уже маячили грачиные и сорочьи гнезда. Людвиг включил магнитофон, и салон машины завибрировал от жизнерадостной и навязчивой баварской музыки. При желании можно было расслышать хлопки мозолистых ладоней по обтянутым кожей ляжкам и стук тяжелых каблуков – это лихо отплясывают баварцы, не расставаясь с огромными кружками пива. Это создавало такой контраст с открывающимся за окнами пейзажем, что было даже забавно.

Мы свернули, и перед нами на почти коническом взгорке, в распадке между двумя зеленеющими грудками холмов, открылся замок Корф, как огромный сгнивший зуб динозавра, торчащий из зеленой десны. Центральная башня, единственная устоявшая перед пороховыми зарядами кромвелевских вандалов-парламентариев, бросала обвиняющий вызов голубым небесам – изъеденный проказой, облюбованный галками палец, одновременно жутковатый и печальный.

Мы припарковались и пешком пошли к замку. От стылого бодрящего воздуха и выпитого вина у меня немного закружилась голова. Массивную входную арку охраняли две приземистые толстые башенки, похожие на обглоданные пивные кружки, а сбоку, среди развалин стены, вцепилась в землю похожая башенка – она стояла под изрядным наклоном, как дерево, то ли подмытое водой, то ли согнутое ветром, и отказывалась падать. Заряда пороха, призванного ее уничтожить, оказалось недостаточно, чтобы справиться с этой пузатой шахматной фигурой из каменной кладки времен пёрбекского зодчества.

Впереди нас в том же направлении шла высокая темноволосая девушка. У нее были восхитительно длинные ноги, какими, кажется, могут похвастаться только американки, – ноги скаковой лошади, начинающиеся от самого подбородка.

Я начал читать Людвигу лекцию по английской истории.

– Вот здесь, – я показал на арку, – произошло убийство, положившее начало длинной цепочке. Подлый акт совершила Элфрида, которая расправилась с Этельредом Неготовым[22]. Он охотился в округе и приехал сюда навестить брата. Элфрида, мачеха короля, ревновала его, поскольку он не страдал по отношению к ней эдиповым комплексом. В общем, Этельред Неготовый, которого порой называли Готовым, когда он себе позволял…

– Что позволял? – уточнил Людвиг, слушавший меня с большим вниманием.

– Три четверти водки и четверть медовухи с добавлением капли горькой ангостуры, – твердо отчеканил я и с удовольствием отметил, что идущая впереди девушка замедлила шаг, перейдя с галопа на иноходь, чтобы лучше меня слышать. – Короче, Этельред Неготовый проскакал через мост, потом под этой аркой и приветствовал свою мачеху с максимальной теплотой, которую только может испытывать человек, не страдающий эдиповым комплексом. Он сказал, что хочет увидеть брата. Мачеха ответила, что тот в темнице решил опробовать тиски для больших пальцев и что его сейчас позовут. А пока не желает ли он промочить горло хорошей медовухой. Этельред не возражал.

Тем временем мы подошли к кассе, и я смог увидеть лицо девушки. Она была, несомненно, хороша собой. Когда она покупала путеводитель, я услышал американский акцент. Наши взгляды встретились. Неожиданно она улыбнулась и помахала мне книжечкой.

– В то, что произошло дальше, не всякий поверит, – сказал я.

Девушка, поколебавшись, стала подниматься по склону к главным руинам, но достаточно медленно, чтобы дослушать историю до конца.

– А что произошло? – спросил Людвиг.

– Элфрида размешала медовуху в миксере из бараньего рога и подала Этельреду. Он нагнулся за ним, и тут она ударила его ножом в спину – не самый гостеприимный выпад, к которому король оказался совершенно не готов, за что и получил свое прозвище. После этого она сбросила тело в колодец. Отсюда пошла английская поговорка «Не плюй в колодец: вылетит – не поймаешь».

– И полиция ее не задержала? – не поверил Людвиг.

– Нет. Они потратили не один месяц, снимая у всех в замке отпечатки пальцев, и никакого результата. Старый Скотленд-Ярд, как его тогда называли, только разводил руками.

– А кто был этот эдипов комплекс? – допытывался Людвиг, желавший узнать историческую правду до конца.

– Исключительно злобный рыцарь сэр Эдип, решивший жениться на Элфриде, чтобы захватить трон. Захотел стать царем. Вы же слышали выражение «черный как ночь»?

– Да, конечно.

– Так говорили о сэре Эдипе.

Девушка застыла чуть поодаль, внимательно изучая путеводитель. Я с удовольствием отметил, что она держит его вверх ногами. Кассир в задумчивости на нас поглядывал.

– Вам путеводитель не нужен, сэр, – произнес он скорее утвердительно, чем вопросительно, с чудесным дорсетским акцентом, который можно резать ножом, как кусок свежайшего сыра.

– Нет, спасибо, – небрежно отмахнулся я. – Я знаком с историей этих достойных развалин.

– Я уже в этом убедился, сэр. – В его глазах мелькнул озорной огонек. – А с вами иностранный гость, если я правильно понимаю?

– Немец. Вам знакома эта порода?

– О, а-а-а. Еще как знакома!

– Вы из Дорсета? – заинтересовался Людвиг.

Тут кассир уже не выдержал и, промычав: «Да, сэр», тихо слинял.

– Идемте, – сказал я своему товарищу. – Нас ждут удивительные вещи.

Мы миновали девушку, и она пристроилась за нами.

– Сейчас мы проскочим парочку столетий, – начал я свою лекцию, – и попадем во времена, когда Генрих Восьмой выиграл в кости этот замок у Генриха Седьмого.

На лужайке, покрытой сочной зеленой травой, паслись овечки и баран с огромными кручеными рогами, этакими здоровенными аммонитами, украшающими череп.

– Вы, конечно, знаете, что у Генриха Восьмого в жизни было три страсти, – продолжал я. – Женщины, еда и музыка. Перед вами последние овечки из тех, которых подавали королю вместе с горошком, картофелем фри и мятным соусом. Обычно это были отбивные, но, когда Генрих отправлял на тот свет очередную супругу, он отмечал это событие бараньей ногой с розмарином и тимьяном.

– Они такие грязные, – сказал Людвиг, разглядывая овец.

– Это нарочно, чтобы никто не позарился, – объяснил я ему. – Их моют только раз в году, в День святого Омо, в специальном растворе для овец.

– Вот как. – Людвиг обвел взглядом полуразрушенные стены и валяющиеся камни. – А где кухня?

Я привел его в помещение, где, думается мне, в далекие времена сидели часовые и охраняли подъемный мост, а между делом начищали луки и стрелы и варили смолу при правильной температуре. Это помещение без крыши было двадцать футов на девять. В скругленном закутке, в каменной кладке, были проделаны длинные узкие прорези в виде креста.

– Вот здесь находилась королевская кухня, – объявил я.

Американка остановилась у входа.

– Такая маленькая? – удивился Людвиг.

– Не для умелого повара, у которого есть все подручные приспособления. Генрих, как я уже сказал, питал страсть к еде, и приготовить для него невкусную пищу было все равно что сложить голову, но хороший повар даже в таких условиях способен устроить небольшой банкет из семи, а то и десяти блюд. Секрет кулинарного искусства – алаберность, – сказал я вкрадчиво, вспомнив слова моей жены, называвшей меня самым безалаберным поваром из всех, кого она знала.

– Но как они доставляли эти блюда наверх, в королевские покои? – озадаченно спросил Людвиг.

– Через раздаточную. – я показал пальцем на узкий крест в стене. – Что-то высокое, вроде сельдерея, через вертикальную щель, а поднос с плоским блюдом – через горизонтальную.

Он подошел поближе, чтобы внимательнее изучить конструкцию.

– Как необычно, – сказал он.

Американка неодобрительно покачала головой, ухмыльнулась и, к моему огорчению, пропала из виду. Я показывал товарищу все места, вливая в его жадные уши щедрый поток дезинформации и надеясь где-то перехватить девушку, но она словно растворилась.

Людвиг нервничал все больше. Он обратил мое внимание на то, что в гостевых комнатах, каких-то восемь на шесть футов, с трудом поместилась бы небольшая кровать на двоих – ни войти, ни выйти. И как же королева Елизавета, по моим словам приезжавшая сюда с отцом на выходные, с этим справлялась? Очень просто, ответил я, прыгала в кровать прямо с порога, и все дела. А чего ходить вокруг да около? К тому же, если кровать занимает всю комнату, то и пыль из-под нее выметать не нужно. Еще его озаботили санитарные удобства. Я объяснил, что круглая башня, чьи развалины сохранились на склоне холма, в пятистах метрах от замка, когда-то служила общим туалетом.

– Но почему так далеко? – удивился он.

– По двум причинам, – сказал я. – Во-первых, сами видите, когда спускали воду, содержимое стекало вниз по склону прямо на лагерь противника, чем его абсолютно деморализовывало. А во-вторых, Генрих построил башню в качестве наказания. Ему донесли, что придворные делают свои дела прямо с бастионов, на что жаловались часовые. И тогда король построил башню в отдалении, и все под страхом смерти обязаны были там справлять нужду. В холодную зимнюю ночь, скажу я вам, это было особенно эффективно.

Американка исчезла, как кролик в норе, и я опечалился. Еще бы парочка исторических брильянтов в моем исполнении, и между нами установился бы контакт. А мы с товарищем повернули обратно. Мы медленно спускались по склону, когда я задрал голову к более или менее сохранившейся части замка и вдруг в окне – оно было все в карункулах от старости, а вокруг, как хлопья пепла, кружили галки – увидел мою красавицу. Она высунулась из окна и провожала нас взглядом. Я помахал ей, и она помахала мне в ответ. Дальше меня не надо было уговаривать. Сложив ладони трубочкой, я прокричал:

– Принцесса, я тот, кто спасает прекрасных дам, а вы, как я вижу, в опасности.

Подумав над моими словами, она еще больше подалась вперед, и копна черных волос упала ей на плечи.

– Да, рыцарь, я в очень большой опасности, – пропела она со своим мягким американским акцентом. – А как вы догадались?

Сердце мое растаяло.

– Это известно всему королевству, – сказал я и шаркнул ножкой. – Мы с моим гороховым шутом проделали нелегкий путь, чтобы спасти вас из беды, которая будет похуже смерти.

– Гороховый шут – это что значит? – спросил меня Людвиг.

– Иначе говоря, простак.

– То есть болван? – возмутился он.

– Сэр рыцарь, – обратилась ко мне принцесса, тревожно озираясь. – Говорите тише, а то мои тюремщики могут вас услышать.

– Принцесса, до меня дошел слух, что ваш злонравный дядя заключил вас в темницу, чтобы лишить вас королевства и девичьей чести, – прокричал я.

– То есть болван то же, что гороховый шут? – уточнил Людвиг.

– Скорее, продувная бестия.

– Как, и девичьей чести? – удивилась принцесса.

– А продувная бестия – это как понимать? – не унимался Людвиг.

– Да, жемчужины, которую так оберегают девушки, – ответил я. – Ваш дядя в эти минуты, свирепо нахмурив брови…

– Продувная бестия – то же, что гороховый шут? – подытожил Людвиг. – Значит, это три разных понятия, означающих «болван»?

– Да, – отрезал я, видя, что принцесса ловит каждое мое слово.

– Прекрасный рыцарь, и чем же в эти минуты занят мой дядя? – пропела принцесса.

– Планирует вашу погибель. Но не бойтесь, я вас непременно…

– Погибель – то же, что смерть? – уточнил Людвиг.

– Да.

– И как же мне ее избежать, мой рыцарь?

– Ничего не страшитесь, принцесса, – успокоил я ее. – Никакой дядя, даже самый плотоядный, самый развращенный, душевно испорченный, поддержанный всеми фаворитами, коротконогий, косматый, средневековый… никакие ополчившиеся против нас силы природы нам не страшны… у нас есть надежный меч Экскалибур…

– Вы знаете эту девушку? – оживился Людвиг.

– Сэр Ланселот, это вы! – взволновалась принцесса.

– Да, мадам, я к вашим услугам.

– Вы где-то раньше встречались? – не отставал от меня Людвиг.

– Послушайте, вы можете хотя бы одну минуту помолчать? – не выдержал я.

Кружащие вокруг башни галки недовольно закаркали.

– Прекрасная дама, внизу пасется мой верный конь Мерседес, который доставит нас в безопасное место.

– У этого Мерседеса двадцать лошадиных сил, – поправил меня Людвиг.

– Сэр Ланселот, ваша доброта сравнима только с вашей отвагой!

– Сейчас я взберусь на бастион, перебью ваших тюремщиков и увезу вас в деревню Борнмут, где нас ждет ужин – оленина с медовухой.

– В Германии любят оленину с клецками, – вовремя вставил Людвиг.

– Сэр Ланселот, мне очень жаль, но боюсь, это невозможно, как бы я ни желала медовухи с водкой и каплей горькой ангостуры, – отозвалась принцесса. – В соседней деревне меня ждет мой суженый, и у него горячий норов.

– Норов? Что это значит? – спросил меня Людвиг.

– Расположение духа, – отвлекся я на секунду. – Черт! Она обручена.

– А я решил, что «норов» – это много нор.

– Принцесса, – обратился я к ней, опечаленный, – не спешите с ответом. Позвольте вам напомнить поговорку: «Жениться – не воды напиться». Не говоря уже о том, что я ради вас с превеликим трудом извлек из камня этот меч.

Она рассмеялась.

– Вы еще найдете другую принцессу, я уверена, – сказала она. – Прощайте, сэр Ланселот.

– Прощайте, прекрасная Гиневра, – сказал я.

И мы с моим товарищем побрели к замковым воротам.

– Вы не говорили, что вы с ней знакомы. Откуда же вам известно ее имя? – спросил Людвиг.

– Это Гиневра Смит из Джоллитауна, штат Огайо[23], – ответил я. – Мы познакомились в Нью-Йорке. Ну что, возвращаемся в Борнмут? Бары там еще открыты.

– Этот замок содержится не в очень хорошем состоянии, – отметил Людвиг, когда мы подходили к арке.

– Нам, англичанам, так больше нравится, – сказал я. – Под старину.

– У нас на Рейне можно увидеть много больших красивых замков, и они все содержатся в прекрасном состоянии.

У выхода, очень кстати, стояла брошенная тележка с гравием.

– Видите, – показал я, – мы тоже работаем в этом направлении. Приезжайте через годик-другой, и он будет выглядеть как «Хилтон».

В меркнущем свете зеленые поля сделались изумрудными, а пашни – необычного пурпурно-бурого оттенка. Небо над Пулской гаванью окрасилось в розовые тона, и чайки, разлетающиеся по домам, отражались в почти гладкой воде, как хлопья снега. Людвиг решил еще послушать баварскую музыку и за неимением кожаных бриджей похлопывал ладошками по рулю.

– Интересный у нас получился день, – сказал он, когда мы выехали на дорогу, ведущую к отелю. – Когда приедут мои родители, я покажу им замок Корф и все про него расскажу.

Меня кольнуло чувство вины.

– Все вы не запомните. Лучше купите путеводитель, – посоветовал я ему.

– Обязательно куплю, – пообещал он.

– И вам спасибо за чудесный день, – сказал я.

– Не за что, – последовал дежурный ответ.

Он поставил машину в гараж, и мы направились к нашему отелю.

– Вы не забудете про таблетки? – он поглядел на меня несколько смущенно.

– Ну что вы, – сказал я. – Я их куда-то припрятал и не могу найти. Но завтра непременно поищу.

– Завтра мой последний рабочий день, – напомнил он мне. – Потом я уезжаю в отпуск.

– Вы их получите, я вам обещаю.

И, как вскоре выяснилось, я вовремя отыскал эти транквилизаторы. Возвращаясь из кинотеатра, я еще издали с удивлением разглядел плотную толпу перед отелем и на прилегающей улице. Подойдя ближе, я увидел полицейский автомобиль с голубой мигалкой, «скорую помощь» и две пожарные машины, чьи лестницы вытянулись в небо, как шеи странных доисторических животных, а по мостовой стелились шланги, напоминавшие жутковатых, недавно вылупившихся питонов. На самом верху фасада обнаружилась причина всей этой заварухи – большая неоновая вывеска, которая по непонятным причинам загорелась. Хотя тревожный звонок в пожарную часть последовал незамедлительно, к тому моменту, когда огонь удалось погасить, от названия «Ройял Хайклифф Пэлас» осталось только «ЯЛ ХАЙ ЛАС». Это было похоже то ли на заголовок очередной главы из свитков Мертвого моря, то ли на имя древнего китайского философа. Я протолкался сквозь толпу и увидел обезумевшего Людвига, который сопровождал выходивших из отеля здоровых пожарных и еще более здоровых полицейских. Лицо его было бледным, измученным, с печатью вины, как будто он своими руками поджег вывеску. Я бодро его приветствовал:

– Что, настоящее веселье?

В ответ он простонал:

– Ужас! Ужас! Что они устроили в номерах, пока забирались на крышу, а потом спускались! Завтра отпуск, а я в таком состоянии!

– Но ведь это не вы подожгли вывеску? – на всякий случай уточнил я.

– Нет, но все произошло в мое дежурство. – он посмотрел на меня страдальческими глазами.

– Какой же он неосмотрительный, этот пожар, – сказал я умиротворяюще. – Но главное, отель не сгорел, так что все в порядке. Пойдемте выпьем, и вы успокоитесь. Или, если вы предпочитаете «скорую помощь», то они могут вас забрать.

– Нет-нет, что вы. – Кажется, он вполне серьезно воспринял мое предложение. – Мне сейчас нельзя покидать отель. Надо восстановить порядок.

Мы встретились в баре позже, и он все еще находился во взвинченном состоянии.

– Вы принесли эти таблетки? – спросил он жалобным голосом. – После всего, что случилось, мне стало совсем плохо.

– Черт! Как я мог забыть? – воскликнул я. – Не волнуйтесь, вы их получите. Во сколько вы уезжаете?

– В два, – сказал он, как человек, объявляющий время своей публичной казни.

– Я обедаю в «Белла Висте». Загляните туда. Выпьем перед вашим отъездом, а таблетки будут вас ждать.

– Спасибо. Мне кажется, без них я не получу никакого удовольствия от отдыха.

На следующий день, после того как я расправился с тарелкой великолепной страчателлы[24], за которой последовал кусок телятины с зеленым салатом, и все это в сопровождении бутылки отменного кьянти, появился Людвиг. У него дрожали руки, а под глазами были темные круги.

– Принесли? – в голосе его звучало отчаяние.

– Да. – я встретил его взглядом профессионального доктора. – Сядьте и расслабьтесь. При виде вас любая женщина уронит лифчик на пол.

Я вынул из конверта, куда сложил весь запас транквилизаторов, черно-зеленую таблетку.

– Слушайте меня. – я заговорил так, как будто всю жизнь проработал на Харли-стрит. – Принимайте одну таблетку в день, не больше. Вы меня поняли? И только в случае необходимости. О’кей?

– Да! Да! – он смотрел на таблетку так, словно это был оселок, превращающий все в золото.

Я заказал еще бутылку вина и налил ему бокал, который он сразу осушил. Пришлось налить второй.

– А теперь примите таблетку.

– Вы уверены, что после нее можно садиться за руль?

– И даже пить за рулем, – успокоил я его. – На меня они не оказывали никакого влияния. Я, кстати, только что одну принял.

– Хорошо. – Он проглотил таблетку. – Мне предстоит долгий путь, так что это важно.

– Я понимаю. Вам ничего не грозит. Она на вас не повлияет.

Осушив второй бокал, он поднялся и пожал мне руку.

– Я так рад, что мы познакомились.

– Я тоже. Заезжайте как-нибудь ко мне. Вместе с Пенни. Я не имею ничего против, если она будет ронять лифчики на пол.

– Это была шутка, – сказал он с гордостью. – Теперь я знаю, когда вы шутите.

– Приятного отпуска. – Я проводил его взглядом, пока он нервно шел к своему «мерседесу», чтобы на короткое время отрешиться от служебных забот.

Допив вино, я отправился в кинотеатр по соседству.

Я давно хотел посмотреть этот фильм. Купил билет, выбрал место получше. Погас свет, пошли титры, и я целиком ушел в картину, пока, спустя сорок пять минут, меня не разбудил мужчина. Он тряс меня сзади за плечо и просил, чтобы я не так громко храпел, потому что не слышен диалог на экране. Я аж подскочил. Первый раз уснул в кинотеатре. Не иначе как на меня подействовала таблетка и выпитое вино.

Тут я вспомнил про Людвига и похолодел.

О боже! Он будет мчаться к своей Пенни и уснет за рулем «мерседеса»! Я представил себе окровавленную груду металла, обернутую вокруг дерева на обочине. А вдруг он еще не успел уехать? Я вылетел из кинотеатра как одержимый, и, когда ворвался в гараж, вид у меня, вероятно, был такой же, как у Людвига после пожара в отеле.

– Мистер Дитрих… уже уехал? – обратился я к механику.

– Да, сэр. Почти час назад.

Признаюсь, я провел три очень беспокойных дня, пока не получил из Кале открытку, позволившую мне расслабиться. Текст гласил: «Добрался до Пенни. Завтра отправляемся в веселое путешествие». И подпись: «Ваш грязный гунн Людвиг».

Существует поговорка, что хорошо смеется тот, кто смеется последним, но я уверен, что Людвигу она неизвестна.