Это лето на Корфу выдалось особенно хорошим. На ночном бархатисто-синем небе высыпало несметное количество звезд – такой урожай отполированных грибных шляпок на огромном лугу. Луна казалась вдвое больше обычного и, поднимаясь над головой, менялась на глазах: сначала оранжевая, как апельсин, потом от абрикоса до бледно-желтого нарцисса и, наконец, сказочно-белая, как платье новобрачной, она испускала яркие серебристые лучи среди сгорбленных и перекрученных олив. Возбудившись красотой и теплотой этих ночей, светлячки предпринимали попытки перещеголять звезды и собирались в мерцающие, переливающиеся стаи среди крон, где совы-сплюшки перекликались подобно печальным колокольчикам. Перед восходом солнца в восточной части горизонта невидимая сабля прочерчивала кровавую полосу. Затем она становилась канареечно-желтой, потом лиловой, а когда светило являлось во всем своем великолепии, небеса вдруг принимали цвет голубого льна, и все звезды тотчас пропадали, словно кто-то задул разом свечи по окончании вселенского бала.

Обычно я просыпался как раз перед тем, как солнце озарит землю, и изучал внутренность комнаты. Просторная, два больших окна с закрытыми ставнями, которые при легком порыве ветра мелодично постукивали. Зимой же это был настоящий симфонический оркестр. Деревянные, хорошо отдраенные половицы ворчливо поскрипывали. В углу лежали два старых одеяла и подушка, и там, похрапывая и пошевеливаясь, кучно спали три мои собаки – Роджер, Писун и Рвоткин. Другие удобства нормальной спальни отсутствовали. Да, был платяной шкаф, вроде как для одежды, но в действительности почти все пространство занимали вещи поважнее, такие как рогатые палки для ловли змей, сачки для ловли насекомых и разной живности в прудах и канавах, а те, что попрочнее, – для морских обитателей, а также удочки и полезные трезубцы для удаления водорослей, что облегчает поимку существ, живущих в зеленых перистых гротах.

Имелся в наличии стол, но он был завален моими рабочими тетрадями, книгами, пробирками с образцами, а в тот день, помнится, там еще лежал наполовину препарированный труп ежа, который, как бы широко я ни смотрел на такие вещи, уже начинал попахивать. Комнату окружали полки с аквариумами и застекленными клетками, где затаились богомолы, злобно поглядывая на тебя своими выпученными глазами, древесные лягушки, словно сшитые из зеленого бархата, гекконы с таким тончайшим брюшком, что сквозь него проглядывали внутренние органы, тритоны в привычной водной среде и пресноводные черепашки размером с грецкий орех. А на оконном карнизе царил над всеми этими сокровищами Улисс, сова-сплюшка, похожий на статуэтку, вырезанную из пепельно-серого дерева, помеченный черными мальтийскими крестами, с восточным прищуром из-за слишком яркого света за окном.

В саду под окном раздавались крики моей чайки Алеко, требовавшей рыбы, и ведьмовское похохатывание двух моих сорок. Сквозь полуприкрытые ставни пробивались лучи, расчерчивавшие голые половицы в тигровую полоску. Уже чувствовалась жара. Простыни нагрелись, и, хоть я спал голый, здесь и там выступал пот. Я встал с постели, прошлепал босиком к окну и распахнул ставни. Ослепляющая волна цвета одуванчиков залила всю комнату. Собаки потянулись, зевнули, пару раз куснули затаившихся в шерсти блох, поднялись на ноги и замотали хвостами. Убедившись, что моя ослица Салли по-прежнему привязана к миндальному дереву, где я ее вчера оставил, и что никакой паршивец из местных крестьян ее не украл, я решил одеться. Нет ничего проще. Натянул на себя шорты и легкую, как паутина, льняную рубашку, сунул ноги в разношенные сандалии – и ты готов к новому дню со всеми его сюрпризами. Для начала надо взять первую преграду – семейный завтрак, то есть держаться максимально незаметно, дабы мой старший брат Ларри не учуял запашок ежиных внутренностей. Обоняние у него было слишком обостренным, я бы сказал. А завтракали мы в саду, как бы утопленном под широкой, выложенной плиткой верандой, увитой плющом. Сад выглядел очень по-викториански: маленькие клумбы в виде квадратиков, кружочков, треугольничков и звездочек, аккуратно обложенные белыми камешками. Посередине каждой клумбы росло апельсиновое деревце, и, когда пригревало солнце, запах шел одуряющий. Его окружали миленькие старомодные цветочки: незабудки, обычные гвоздики, лаванда, турецкая гвоздика, ночной пахучий табак и ландыши. Для местных насекомых это было что-то вроде площади Пикадилли, а для меня любимым местом охоты, так как здесь я мог найти кого угодно – от бабочек до муравьиных львов, от златоглазки до бронзовки, от толстых зудящих шмелей до мелких ос.

Стол скрывался в тени апельсиновых деревьев, а вокруг него, расставляя тарелки с приборами и тихо постанывая, ковыляла наша служанка Лугареция. Профессиональный ипохондрик, она постоянно холила и лелеяла шесть-семь болезней и, если ты терял бдительность, делилась с тобой живописными, а порой омерзительными подробностями: как работает ее прямая кишка или как пульсируют ее варикозные вены, не хуже чем барабаны дикого племени, выходящего на тропу войны.

В то утро я порадовался, что нас ждет яичница. Мать тушила нарезанный репчатый лук, пока он не становился прозрачным, и потом выливала на сковородку взбитые яйца с сияющими, как солнышко, желтками. У нас были свои куры. Как-то раз моя сестра Марго, будучи в филантропическом настроении, выпустила их погулять. Они нашли дикий чеснок и хорошо его поклевали, а в результате наутро наш омлет источал явственный аромат. Мой брат Лесли даже пожаловался, что с таким же успехом можно грызть обивку кресел в греческом автобусе.

Омлет – хорошее начало дня. Обычно я съедал две порции, а следом четыре или пять здоровых тостов, жирно смазанных медом из собственных ульев. Чтобы вы не упрекнули меня в жадности, спешу добавить, что поедание медовых тостов мало чем отличается от поглощения фактов на уроке природоведения или археологических раскопок. За ульями приглядывал муж Лугареции, тщедушный на вид мужчина, который, казалось, держит земной шар на своих плечах, что недалеко от истины, когда речь идет о человеке, вынужденном проводить больше десяти минут рядом с такой женой. Всякий раз при опорожнении пяти ульев, щедро заполненных пчелами, он получал столько укусов, что потом несколько дней проводил в постели. Когда его кусали, он неизбежно ронял на землю часть сот, и они становились притягательной и липкой ловушкой для окрестных насекомых. Несмотря на отчаянные старания матери очистить мед, перед тем как подать на стол, там всегда можно было обнаружить маленькую зоологическую коллекцию. А значит, намазать коричнево-золотистый мускусный деликатес на хлеб было все равно что раскатать жидкий янтарь, в котором тебе мог попасться мотылек или гусеница, жучок или крохотная сороконожка. Однажды, к моей вящей радости, я обнаружил неизвестный мне вид уховертки. Так что завтрак представлял собой увлекательный биологический эксперимент. Остальные члены семьи, будучи вызывающе далекими от зоологии, мой интерес к медовым тайнам, увы, не разделяли.

Именно за завтраком мы прочитывали корреспонденцию, приходившую раз в неделю. Лично я писем не получал, но компенсировал это подпиской на журналы «Мир животных» и «Зоопарк», а также познавательной литературой вроде «Приключений Черного Красавчика», «Рин-Тин-Тина»[15] и других зоогероев. Поглощая пищу, каждый то и дело зачитывал вслух отрывок из письма или цитату из журнала, а остальные пропускали это мимо ушей.

– Мёрдок опубликует свою автобиографию, – фыркнул Ларри. – Это с какого же возраста теперь будут потчевать подобными описаниями ни о чем не подозревающую публику? Ему двадцать четыре, не больше. Можно мне еще чаю?

– В швейцарском зоопарке родился носорог, – радостно сообщил я всему семейству.

– Правда? Как это мило, – рассеянно откликнулась мать, вся в своем каталоге, посвященном семенам.

– В моду возвращается органди, а еще рукава-фонарики, – делилась с нами важнейшей информацией Марго. – Давно пора, скажу я вам.

– Да, дорогая, – кивала мать. – Циния будет здесь очень кстати. Между ульями. Там ей будет тепло.

– Моя коллекция кремневых ружей будет стоить в Англии бешеных денег. Они там продают всякую дрянь по фантастическим ценам, – изучая каталог огнестрельного оружия, проинформировал Лесли всех, кто его не слушал. – Вот это ружье я вчера купил за двадцать драхм, а в Лондоне, я думаю, оно потянет на несколько фунтов.

Притом что каждый был погружен в собственный мир, семейные антенны, как ни странно, не выключались; информация в основном пропускалась мимо ушей, но стоило прозвучать какой-то неприятной новости, как наша семейка превращалась в негодующую толпу. В то утро начало положил Ларри, а если уж совсем точно, он поджег запал, который вел прямиком к пороховой бочке.

– Отлично, – сказал он. – Антуан де Вер поживет у нас. Я очень рад.

Мать посмотрела на него поверх очков.

– Послушай, Ларри, мы только что избавились от кучи твоих друзей, – сказала она. – С меня хватит. Это уже чересчур. Слишком много хлопот с едой, к тому же у Лугареции больные ноги.

Ларри поморщился.

– Я тебя не прошу приготовить для Антуана ноги Лугареции. Они наверняка несъедобные, если верить тому, что она сама о них рассказывает.

– Ларри, давай без этих гадостей, – чопорно произнесла Марго.

– Я не говорила, что собираюсь готовить ее ноги, – разволновалась мать. – У нее еще варикозные вены, ко всему прочему.

– В Новой Гвинее это сочли бы деликатесом, не сомневаюсь. Там их, наверно, едят вместо спагетти, – предположил Ларри. – Но у Антуана весьма тонкий вкус, так что вряд ли он на них польстится, даже если их обвалять в сухариках.

– Я не обсуждаю вены Лугареции, – вознегодовала мать.

– Ты первая о них упомянула. А я всего лишь предложил обвалять их в сухариках – будет высокая кухня.

– Ларри, иногда ты меня просто бесишь, – возмутилась мать. – И не смей всем рассказывать о ногах Лугареции так, словно я их держу в кладовке.

– Кто этот де Вер, как там его по батюшке? – поинтересовался Лесли. – Очередной гомик?

– Как, ты не знаешь? – у Марго округлились глаза. – Это же известный киноактер. Он снимался в Голливуде. Должен был играть с Джин Харлоу. Сейчас снимается в Англии. Такой смуглый… и… и… смуглый и…

– Смуглый? – подсказал ей Лесли.

– Красивый. По крайней мере, некоторые таким его считают. Я – нет. По-моему, он слишком старый. За тридцать. Мне неинтересен старый красавец-кинозвезда, а тебе?

– Мне в принципе неинтересен красавец-кинозвезда, тем более старый, тем более мужчина, – отрезал Лесли.

– Когда вы оба закончите четвертовать моего друга… – заговорил Ларри.

– Дорогие, не ссорьтесь, – вмешалась мать. – Вы, дети, ругаетесь из-за всякой ерунды. А этот де Бир или как его там… Ты можешь ему отказать, Ларри? У нас и без него было то еще лето, сплошные гости, все устали, и с едой…

– Ты боишься, что ноги Лугареции не подойдут? – на всякий случай уточнил Ларри.

Мать метнула в него свирепейший взгляд, от которого, не исключено, поежился бы какой-нибудь робкий воробей.

– Ларри, оставь в покое вены Лугареции, не то я по-настоящему рассержусь, – сказала она.

Это была ее любимая угроза, и мы никогда до конца не могли понять, в чем разница между «рассержусь» и «по-настоящему рассержусь». Видимо, мать считала, что существуют разные оттенки сердитости, как разные цвета радуги.

– В любом случае я не могу ему отказать при всем желании, – сказал Ларри. – Письмо помечено двенадцатым числом, так что он, скорее всего, уже в дороге. Думаю, он приедет на афинском пароме уже на той неделе, максимум через неделю. Так что я бы на твоем месте бросил эти вены в котел, чтобы они потихоньку доходили до кондиции. Не сомневаюсь, что Джерри добавит еще какие-нибудь ингредиенты – например, жабу. Как мне подсказывает мой нюх, сейчас у него в комнате кто-то тихо разлагается.

Меня охватил ужас. Он таки унюхал, а я в своем препарировании успел добраться только до легких. Как же плохо, когда твоя комната расположена рядом с комнатой старшего брата.

– Ну хорошо, – сдалась мать. – Если он приедет один, мы как-нибудь справимся.

– Когда мы последний раз виделись, он был один, – сказал Ларри. – Окончательно мы поймем, не раздвоился ли мой приятель алхимическим или еще каким способом, когда он приедет. Я скажу Лугареции, чтобы на всякий случай приготовила две кровати.

– А что он ест? – спросила мать, уже прокручивая в голове меню.

– Еду, – лаконично ответил Ларри.

– Как же ты меня бесишь.

Установилась тишина. Каждый уткнулся в свое письмо или журнал. Время волшебным образом пролетало, как это обычно бывает на Корфу.

– Интересно, как страстоцвет будет смотреться на восточной стене? – мать оторвала взгляд от каталога. – Они такие красивые. Так и вижу эту стену, всю покрытую страстоцветом. А вы?

– Да, немного страсти нам здесь не помешало бы, – сказал Ларри. – В последнее время это место больше похоже на женский монастырь.

– Не вижу связи между страстоцветом и женским монастырем, – заметила мать.

Ларри со вздохом собрал свои письма.

– Почему бы тебе снова не выйти замуж? – предложил он. – Ты что-то подвяла, стала похожа на перетрудившуюся монашку.

– Неправда! – возмутилась мать.

– Какая-то сварливая, этакий синий чулок. Вроде Лугареции, когда она в форме. Причитания о страстоцвете. В этом есть что-то фрейдистское. Очевидно же, что тебе нужна романтическая инъекция. Выходи замуж.

– Ларри, не говори глупости! – мать стала закипать. – Замуж! Какая чушь! Ваш отец никогда этого не одобрит.

– Наш отец умер почти двенадцать лет назад. Тебе не кажется, что его возражениями можно пренебречь? Выходи замуж, и мы наконец станем законнорожденными детьми.

– Ларри, прекрати так говорить в присутствии Джерри. – она уже разозлилась не на шутку. – Что ты несешь? Вы такие же законнорожденные, как я.

– Бездушная и жестокосердная, ты своим эгоизмом подавляешь естественные желания твоих детей. Как мы, мальчики, разовьем в себе здоровый Эдипов комплекс, если рядом нет ненавидимого отца? Как Марго ненавидеть тебя по всем правилам, если у нее нет отца, в которого она могла бы влюбиться? Из нас вырастут монстры порока. Как мы можем жить не хуже других людей, когда у нас нет отчима, ненавидимого и презираемого? Твой материнский долг – снова выйти замуж. Ты состоишься как женщина. А так ты просто увядаешь и превращаешься в ворчливую старую каргу. Окунись в романтику, пока ты еще способна увлечься мужчиной, и подари хоть немного радости своим детям и себе самой.

– Ларри, я не собираюсь выслушивать эту чушь. Снова выйти замуж, скажешь тоже. За кого это я выйду? – мать в конце концов угодила в ловушку.

– Не ты ли вчера говорила о хорошеньком мальчике за рыбным прилавком в Гарице? – напомнил ей Ларри.

– Ты с ума сошел? Ему лет восемнадцать.

– Какое значение имеет возраст, когда бушуют страсти? Вон Екатерина Великая заводила себе пятнадцатилетних любовников, когда ей было уже за семьдесят.

– Ларри, не говори гадости, – попросила мать. – Тем более при Джерри. Я больше не собираюсь выслушивать всякую чушь. Пойду посмотрю, как там Лугареция.

– Уверяю тебя, она в подметки не годится рыботорговцу из Гарицы.

Мать смерила его ледяным взглядом и ушла на кухню.

Повисла пауза. Все обдумывали ситуацию.

– Знаешь, Ларри, это тот редкий случай, когда, кажется, ты прав, – сказала Марго. – В последнее время мать сдала. Видок у нее тот еще. В этом есть что-то нездоровое. Ее надо вытаскивать.

– Я считаю, что она слишком много общается с Лугарецией, – сказал Лесли. – Это штука заразная.

– Ты о варикозных венах? – испугалась Марго и поглядела на свои ноги.

– Да нет, – раздраженно ответил он. – Я о стенаниях, о ее постоянной депрессии.

– Я согласен, – сказал Ларри. – Десять минут с Лугарецией – все равно что провести вечер с Борисом Карлоффом или горбуном из собора Парижской Богоматери[16]. Ясное дело, мы должны спасти мать для потомков. До сих пор она справлялась под нашим чутким руководством. Я готов над этим подумать.

Сделав это зловещее заявление, он удалился к себе, а мы разбрелись по своим делам и благополучно забыли о печальной участи матери и ее потенциальном избраннике.

Во время ланча, когда все сидели на веранде, гадая, не расплавимся ли мы на солнце, пока мать с Лугарецией принесут нам еду, подъехал Спиро на своем стареньком «додже», до отказа забитом продуктами, от арбузов до помидоров, и буханками хлеба с аппетитно отстающей корочкой, как кора у пробкового дерева. Еще там лежали три огромных блока льда, завернутых в мешковину и похожих на гробы. Они предназначались для нашего гигантского ле́дника, предмета материнской гордости, поскольку она была его конструктором.

Спиро вошел в нашу жизнь, когда мы приехали на Корфу, сначала как шофер, но уже через несколько часов стал нашим гидом, ментором и другом. Его пикантный английский, которым он овладел во время своего недолгого пребывания в Чикаго, избавил нашу мать от неразрешимых проблем, связанных с попытками выучить греческий. Его любовь к нашей матери была абсолютной и бескорыстной, и он не раз прилюдно повторял: «Видит боги, если бы у меня такая мать, я бы каждое утро стать на колени и целовать ее ноги». Это был низкорослый здоровяк с густыми темными бровями и мечтательными черными загадочными глазами, какие бывают только у греков, и он производил впечатление такой добродушной гаргульи. Тяжело поднявшись на веранду, он произнес никому не нужную литанию, доставлявшую ему самому очевидное удовольствие.

– Доброе утро, мисси Марго. Доброе утро, мистер Ларри. Доброе утро, мистер Лесли. Доброе утро, господин Джерри, – интонировал он, и мы, как хорошо обученный хор, в унисон отвечали: «Доброе утро, мистер Спиро».

Покончив с этим ритуалом, Ларри задумчиво отпил свое послетрапезное узо.

– Спиро, у нас проблема, – признался он.

Это было все равно что сказать мастифу «фас». Спиро напрягся и сощурился.

– Вы мне только сказать, мистер Ларри, – произнес он утробным раскатистым голосом, как будто проснулся вулкан Кракатау. – Я все устроить.

– Это будет непросто, – признался Ларри.

– Не волноваться, предоставить все мне, – сказал он с убежденностью человека, который знает всех на этом острове, и они сделают все под его диктовку.

– Речь идет о моей матери.

Лицо у Спиро порозовело, он шагнул вперед.

– Что с вашими матерями? – в голосе зазвучала тревога, и тут же посыпались словечки во множественном числе.

– Она хочет снова выйти замуж, – сказал Ларри, невозмутимо раскуривая сигарету.

У нас перехватило дыхание. Из всех дерзких заявлений, какие Ларри себе когда-либо позволял, это было самое громкое и самое вызывающее.

Спиро, словно окоченев, уставился на моего брата.

– Ваши матери хотят снова выйти замуж? – прохрипел он, словно не веря собственным ушам. – Скажите мне, кто он, мистер Ларри, и я ему показать. Не волноваться.

– Что вы ему покажете? – спросил Лесли, обладавший огромной коллекцией ружей и всякого охотничьего снаряжения и потому больше склонный думать о смерти и истреблении, чем о материях гуманитарного свойства.

– Меня учить в Чикаго, – осклабился Спиро. – Башмаки из цемент.

– Башмаки из цемента? – сразу заинтересовалась Марго, как будто речь зашла о модной обуви. – Как они выглядят?

– Взять этот ублюдок… извините, мисси Марго… и поставить в ведра с жидкий цемент. Когда затвердеть, вывезти его в море на шлюпка и бросить за борт, – охотно объяснил Спиро.

– Как вы можете? – воскликнула Марго. – Он же утонет!

– В этом весь смысл, – терпеливо пояснил Ларри.

– Вы звери, – возмутилась Марго. – Какая гадость. Это же убийство, чистой воды убийство. Нет, я не позволю, чтобы мой отчим расхаживал в резиновых сапогах или как там вы их называете. И вообще, если он утонет, мы останемся сиротами.

– Еще есть мать, – напомнил ей Лесли.

Марго выкатила на него глаза.

– Ты хочешь ее поставить в ведро с цементом? Я обращусь в полицию, так и знай.

– Марго, ради бога, помолчи, – вмешался Ларри. – Никто не собирается топить нашу мать. И если на то пошло, мы не можем провести этот интересный эксперимент, поскольку у нас нет подходящего кандидата. Видите ли, Спиро, наша мать в принципе выразила желание вступить, гм, в новые романтические отношения. Но она пока не сделала свой выбор.

– Тогда вы мне сказать, и мы с Теодоракис ему делать башмаки из цемент, о’кей?

– Мне казалось, что мы хотим помочь матери, – сказала Марго. – Опускать ноги каждого, на кого она посмотрит, в цемент может только Распутин-Потрошитель, и так мы никогда не выдадим мать замуж.

– Да, Спиро, вы просто поглядывайте. Не предпринимайте ничего серьезного, просто держите нас в курсе, – сказал Ларри. – И разумеется, матери ни слова. Она очень чувствительно относится к этой теме.

– Я держать язык за зубы, – пообещал Спиро.

Другие события на несколько дней заставили нас забыть про одиночество матери. В местных деревнях устраивали народные гуляния, которые мы всегда посещали. Десятки осликов стояли привязанными к деревьям – это к местным жителям приехала родня из далеких деревень, иногда преодолев шесть миль. Между оливами струились тяжелые запахи горящих углей, жареной ягнятины и пикантного чеснока. Вино, напоминающее кровь зарезанного дракона, с воркотней заговорщика вливалось в стаканы, такое теплое и задушевное, что тут же возникало желание повторить. Развеселые танцы сопровождались прыжками и похлопыванием по бедрам. На первом празднике Лесли решил прыгнуть через костер, который больше напоминал проснувшийся Везувий. При этом он не рассчитал и, пока его не вытащили надежные руки, успел сильно обгореть пониже пояса. После чего он пару дней отсиживался на надувной подушке.

Во время одного из таких праздников Ларри привел сквозь разгулявшуюся толпу человечка в белоснежном костюме, золотисто-красном шелковом галстуке и великолепной панаме. Его маленькие туфельки блестели, как хитиновый покров жука.

– Я привел интереснейшего человека, который жаждет с тобой познакомиться, – обратился он к матери. – Это профессор Еврипид Андротеоматакоттопулос.

– Очень приятно, – нервно отреагировала мать.

– Мадам Даррелл, я польщен. – Тыльная сторона ее ладони исчезла в аккуратно остриженной профессорской бородке и таких же усах, прикрывающих нижнюю часть лица этаким снежным покровом.

– Профессор не только известный гурман, но также яростный пропагандист кулинарного искусства.

– Вы преувеличиваете, мой юный друг, – сказал профессор. – Мои скромные способности, я уверен, бледнеют на фоне поистине римских пиров, которые, как я слышал, устраивает ваша мать.

Наша мать, вообще-то, не видела разницы между римским пиром и римской оргией. В ее представлении это были синонимы: излишества в еде, а в перерыве между супом и десертом полуобнаженные мужчины и женщины занимаются тем, что больше пристало делать в темной спальне.

– Расскажите мне все, что вам известно о местных пряных травах, – попросил профессор, усаживаясь рядом с ней. – Это правда, что здесь не употребляют лаванду?

Ларри ли было не знать про материнский конек. Увидев знающего и заинтересованного человека, она тут же разразилась пространным гастрономическим монологом.

Позже, когда был съеден последний кусочек розоватой баранины с хрустящей корочкой, выпита последняя бутылка вина и затоптаны все костры, мы расселись в нашем надежном «додже» и отправились домой.

– У меня был такой интересный разговор с профессором Андро… Андро… Андро… о, я не понимаю, почему у греков такие непроизносимые фамилии, – пожаловалась она и тут же, подавшись вперед, тронула за плечо водителя. – Я, конечно, не имела в виду вас, Спиро. У вас фамилия попроще… Хак… Хаки…

– Хакиопулос, – пришел он ей на помощь.

– Да. А вот у профессора она длиннющая, как гусеница. И все равно это лучше, чем какой-нибудь Смит или Джонс, – сказала она со вздохом.

– Фамилия фамилией, а как его познания в кулинарии? – спросил Ларри.

– О, он такой знаток. Я пригласила его завтра к нам на ужин.

– Отлично. Вот у тебя и появился ухажер.

– Ты о чем? – не поняла мать.

– Это твое первое свидание, так что ты уж постарайся.

– Ларри, не говори глупости, – с достоинством произнесла мать, и воцарившееся молчание больше уже никем не нарушалось.

– Ты считаешь, что он подходящая кандидатура? – спросила Марго озабоченным тоном на следующий день, пока мать на кухне готовила деликатесы для профессора.

– Почему нет? – отозвался Ларри.

– Во-первых, он старый. Полтинник, как минимум.

– В самом расцвете сил. Известны случаи, когда мужчины за восемьдесят делали детей.

– Я не понимаю, почему надо обязательно приплетать секс, – посетовала Марго. – Кроме того, он грек. Она не может выйти замуж за грека.

– Это еще почему? У греков такое постоянно происходит.

– Не сравнивай. Это их внутреннее дело. А мать англичанка.

– А я согласен с Ларри, – неожиданно подал голос Лесли. – Он весьма богат: два дома в Афинах и один на Крите. Ну грек, подумаешь. Это от него не зависит. И потом, мы знаем очень классных греков. Тот же Спиро.

– Она не может за него выйти, он женат, – возмутилась Марго.

– Я не имел в виду брак с ним, а только то, что он хороший парень.

– Короче, я не одобряю смешанные браки, – решительно заявила моя сестра. – От них родятся дублоны.

– Квартероны, – поправил ее Ларри.

– Не важно. Я не хочу, чтобы у матери такой родился, и мне не нужен отчим с фамилией, которую никто не сможет произнести.

– Мы перейдем на христианское обращение.

– И какое же у него христианское имя? – с подозрением поинтересовалась Марго.

– Еврипид, – объяснил Ларри. – Можешь его коротко называть Рипом.

Сказать, что профессор в этот вечер произвел плохое впечатление, значит ничего не сказать. Когда конный экипаж зацокал и зазвенел колокольчиками на извилистой подъездной дорожке среди олив, мы его услышали раньше, чем увидели. Он распевал по-гречески красивую любовную песню. К сожалению, никто ему не объяснил, что он напрочь лишен слуха, а если и объяснили, он этому не поверил. Пел он с вожделением, компенсируя количеством недостаток качества. Мы все вышли на веранду его встречать, и, когда экипаж остановился перед домом, стало ясно, что профессор явно переборщил с возлияниями. Он выпал прямо на ступеньки и при этом, вот беда, разбил три бутылки вина и банку домашнего чатни, предназначенного для матери. Передок его элегантного светло-серого костюма оказался весь в вине, а сам он выглядел как человек, чудом выживший в жуткой автомобильной аварии.

– Он пьян, – сообщил нам кучер на тот случай, если мы этого не заметили.

– Как сапожник, – заметил Лесли.

– Как два сапожника, – уточнил Ларри.

– Фу! – скривилась Марго. – Как может мать выйти замуж за пьяного грека? Папа никогда бы этого не одобрил.

– Выйти за него замуж? Что ты такое говоришь? – встрепенулась мать.

– Я подумал, что он добавит романтики в твою жизнь, – пояснил Ларри. – Я же тебе сказал, нам нужен отец.

– Выйти за него замуж! – в ужасе повторила мать. – Вот уж чему не бывать, даже на том свете. И откуда у вас, дети, такие мысли?

– Вот видите, – торжествовала Марго. – Не выйдет она за грека, что я говорила!

Профессор снял забрызганную вином фетровую шляпу, помахал матери и уснул прямо на ступеньках.

– Ларри, Лесли, сейчас я по-настоящему рассержусь, – сказала мать. – Посадите этого пьянчугу обратно в экипаж, и пусть кучер отвезет его туда, откуда привез. Я больше не желаю его видеть.

– Мне кажется, ты себя ведешь очень неромантично, – заметил Ларри. – Как можно снова выйти замуж с такой антисоциальной позицией? Товарищ немного выпил, делов-то.

– И хватит уже этих разговоров, – осадила его мать. – Если я захочу выйти замуж, я вам сама скажу, когда и за кого.

– Мы же хотели тебе помочь. – Лесли помрачнел.

– Вы мне поможете, если уберете отсюда этого пьяного болвана. – с этими словами мать ушла в дом.

Ужин получился прохладным (с точки зрения застольной беседы), но чрезвычайно вкусным. Профессор, конечно, много пропустил.

На следующий день мы всей компанией отправились поплавать, оставив уже более спокойную мать бродить по саду с каталогом, посвященным семенам. Вода в море была теплой, как в ванне, и нужно было заплыть подальше, да еще нырнуть поглубже, чтобы хоть немного охладиться. Потом мы легли в тени олив, предоставив морской воде высохнуть, оставив на теле шелковистую солоноватую корочку.

– Я тут подумала, – заговорила Марго.

Ларри поглядел на нее с недоверием.

– Интересно о чем? – спросил он.

– По-моему, с профессором ты ошибся. Это не ее типаж.

– Я же валял дурака, – вальяжно произнес Ларри. – Я-то всегда был против ее повторного брака. В отличие от нее.

– Ты хочешь сказать, что это была ее идея? – озадаченно спросил Лесли.

– Конечно. Когда в ее возрасте начинают повсюду высаживать страстоцвет, разве это не очевидно?

– А ты о последствиях подумал? – вскинулась Марго.

– Каких еще последствиях? – насторожился Лесли.

– Если бы она вышла за него, то уехала бы в Афины.

– И что?

– И кто бы тогда нам готовил? Лугареция?

– Не дай бог! – вырвалось у Ларри.

– Помните ее суп из каракатиц? – сказал Лесли.

– Не напоминай, – откликнулась Марго. – Эти плавающие глаза, которые смотрели на тебя с осуждением. Фу!

– А что, поехали бы все в Афины. Жили бы там с ней и Эризипулосом или как его там, – задумчиво произнес Лесли.

– Я не думаю, что он благосклонно отнесся бы к проживанию четырех чужих детей в одном доме с ним на склоне лет, – заметил Ларри.

– Мне кажется, мы должны направить ее мысли на что-то другое. Не на брак, – сказала Марго.

– Но у нее мозги на это повернуты, – возразил Ларри.

– Значит, надо их отвернуть. Увести ее на правильные рельсы. Проследить, чтобы она пореже встречалась с мужчинами. В общем, не спускать с нее глаз.

– А по мне, так с ней все в порядке, – предположил Лесли.

– Ага. Сажает страстоцветы, – напомнил ему Ларри.

– Вот именно, – подхватила Марго. – За ней надо наблюдать. Я вам так скажу, нет огня без дыма.

С этим напутствием мы разошлись по своим делам: Ларри – писа́ть, Марго – решать, что ей делать с семнадцатью метрами красного бархата, купленного по бросовой цене, Лесли – смазывать маслом ружья и заготавливать патроны, а я – ловить партнера для моей жабы, поскольку брачные отношения моих домашних животных для меня были поважнее, чем брак матери.

Спустя три дня, когда, потный и голодный после неудачной охоты на леопардовых змей в горах, я вернулся на виллу, Спиро как раз выгружал из своего «доджа» только что доставленного Антуана де Вера. На нем были огромное сомбреро, черный плащ с алой подкладкой и голубой вельветовый костюм. Выйдя из машины, он зажмурился, воздел руки к небу и, произнеся грудным звучным голосом: «А! Волшебная Греция!» – глубоко втянул в легкие воздух. Вокруг него уже грозно рычали собаки. Он сорвал с головы сомбреро, обнаружив лоснящиеся завитушки, широко улыбнулся, показав два ряда совершенных, как будто вчера вставленных зубов, и поглядел на меня своими большими сияющими глазами цвета молодого каштана на темном, как слива, лице. Он был, несомненно, хорош собой, но Лесли бы уточнил: «Типичный даго[17]».

– А-а-а! – он показал на меня длинным пальцем. – Вы тот самый малютка, братик Лоуренса.

Хотя он мне сразу не очень-то понравился, я готов был дать ему шанс, но теперь моя оценка упала до нулевой отметки. Я привык к разным уничижительным обращениям как со стороны домашних, так и посторонних людей и выработал стойкое отношение к этим недружественным, несправедливым и где-то даже оскорбительным выпадам в свой адрес. Но еще никто не смел называть меня «малюткой». Я уже подумывал, не подсунуть ли ему в кровать мертвую водяную змею (у меня как раз лежала такая в комнате), когда появился Ларри и утащил гостя на кухню, чтобы представить матери.

Следующие дни выдались, мягко говоря, интересными. Антуан умудрился перессориться со всей семьей – за исключением матери, как это ни странно. Моему старшему брату Ларри гость быстро наскучил, и он предпринимал жалкие попытки сохранять вежливость. Лесли называл его за глаза позорным даго, которого лучше сразу пристрелить. Марго считала его жирным, сальным и старым. А вот мать, по непонятным причинам, находила его очень милым. Она постоянно звала его пройтись с ней по саду и посоветовать, какие цветы сажать, а на кухне давала ему попробовать варево в кастрюле, чтобы он сказал, чего там не хватает. Она даже посылала к нему на третий этаж стенающую, как раб на галере, Лугарецию с подносом, нагруженным яйцами, беконом, тостами, мармеладом и кофе в таких количествах, что всего этого хватило бы на полк солдат. Подобной чести мы не удостаивались, разве что когда были прикованы к постели, и в результате наша неприязнь к гостю только росла. Он же абсолютно не замечал нашего недовольства, в застольных разговорах тянул одеяло на себя и отравлял все удовольствие от еды. Местоимение «я», похоже, было придумано специально для него, так как почти каждое предложение он начинал со слов «Я думаю», «Я полагаю», «Я знаю» или «Я придерживаюсь мнения». В общем, мы считали дни до его отъезда.

– Мне не нравится, как он льнет к матери, – озабоченно сказала Марго.

– Скорее, она к нему, – уточнил Лесли.

– Ерунда. Он зануда еще почище профессора, – сказал Ларри. – Слава богу, что скоро уезжает.

– Все это не к добру, помяните мое слово, – сказала Марго. – Цыплят по пальцам считают.

Моя сестра любила поговорки, но исключительно в своей редакции, чем иногда сильно озадачивала.

– Вчера я видел, как они гуляли по склону и он рвал для нее цветы, – сказал Лесли.

– Вот видишь, – подхватила Марго. – Дарить женщине цветы – это не просто так.

– Я часто дарил цветы одной женщине, и она никак не реагировала, – вспомнил Ларри.

– Почему? Мне казалось, что женщинам это нравится, – заметил Лесли.

– Только не венки. Поскольку она лежала в могиле, я думаю, к ней не должно быть особых претензий. Если бы она была жива, наверняка поставила бы его в воду.

– Ты можешь отнестись к этому серьезно? – попросила его Марго.

– К венкам я отношусь очень серьезно, – заверил ее Ларри. – В Америке, под Рождество, их вешают на входной двери. Видимо, чтобы всем напомнить, как им повезло, что они пока не лежат под ним.

На следующее утро, к нашему большому удивлению, перед завтраком приехал Спиро и увез Антуана в полном обмундировании – костюм, сомбреро, плащ, – предположительно, в город. Загадку объяснила нам мать, когда мы сели за стол.

– Куда уехал Антуан? – спросил Ларри, умело трепанируя вареное яйцо. – Видимо, на то, что он уехал навсегда, рассчитывать не приходится?

– Нет, дорогой, – мирно сказала мать. – Ему нужно кое-что купить в городе. И еще он решил не смущать вас своим присутствием, когда я буду говорить с вами.

– Говорить с нами? О чем? – встревожилась Марго.

– Какое-то время назад, дети, вы сами заговорили о том, что хорошо бы мне снова выйти замуж, – начала мать, разливая всем чай и апельсиновый сок. – Тогда я очень рассердилась и ответила, что не собираюсь этого делать, поскольку ни один мужчина не сравнится с вашим отцом.

Мы застыли, как четыре камешка на берегу.

– Я хорошо подумала над вашим предложением, – продолжала она, – и решила, что Ларри прав. Вам нужен отец, чтобы поддерживать в семье дисциплину и вас направлять. Одной меня недостаточно.

Мы слушали как зачарованные. Она пригубила чай и поставила чашку.

– На Корфу не такой большой выбор, как вы знаете, поэтому я ломала себе голову. Я подумала о бельгийском консуле, но он говорит только по-французски, то есть, если бы он сделал мне предложение, я бы ничего не поняла. Я подумала о мистере Кралефском, но он весь в заботах о своей матери и вряд ли думает о браке. Еще я подумала о полковнике Велвите, но, кажется, его интересы не распространяются на дам. В общем, я уже в отчаянии решила поставить на этом крест, когда приехал Антуан.

– Мама! – ужаснулась Марго.

– Дорогая, успокойся и дай мне договорить. Мы понравились друг другу с первой минуты, хотя вы вряд ли обратили на это внимание.

– Еще как обратили, – сказал Лесли. – Завтраки в постель, всяко обхаживала этого придурка.

– Лесли, дорогой, воздержись от таких выражений в адрес вашего отчима… вашего будущего отчима, как я надеюсь.

– Ушам своим не верю, – сказал Ларри. – Я всегда считал женщин полоумными, но не настолько же! Если ты выйдешь замуж за Антуана, тебе гарантирована Нобелевская премия за идиотизм.

– Ларри, дорогой, обойдемся без грубостей. У Антуана много достоинств. И потом, это же я за него выхожу, а не ты.

– Ты не можешь за него выйти, он ужасный! – взвыла Марго, готовая заплакать.

– Скажем так, не завтра. Мы это с ним обсудили и сошлись на том, что люди часто принимают поспешные решения, о чем потом жалеют.

– Ты точно пожалеешь, – пообещал ей Ларри.

– Короче, мы с ним поговорили и решили, что лучше всего нам какое-то время вместе пожить в Афинах и познакомиться поближе.

– Пожить с ним в Афинах? То есть в грехе? – ужаснулась Марго. – Как ты можешь? Это же двоеженство!

– Не такой уж это грех, если мы собираемся пожениться.

– Какое интересное оправдание прелюбодейства, – заметил Ларри.

– Мать, откажи ему, – сказал Лесли. – Это жуткий тип. О нас бы подумала.

– Ты только представь, что станут говорить люди, – подхватила Марго. – Тебя будут спрашивать, где ты живешь, а ты в ответ: «Я живу с этим… этим… этим…»

– Козлом, – подсказал Лесли.

– И занудой, – добавил Ларри.

– Послушайте, если вы не прекратите, я по-настоящему рассержусь, – сказала мать. – Вы прочили мне в мужья пьяного старика с фамилией длиной в целый алфавит. А я выбрала Антуана, и тут нечего обсуждать. Он обладает всеми качествами, которые я ценю в мужчине.

– Занудство, неряшливость, тщеславие, – перечислил Ларри.

– Сальные волосы, – добавила Марго.

– Храпит так, что можно оглохнуть, – подхватил Лесли.

Я не стал вносить свою лепту. Вряд ли мои слова, что человека, назвавшего меня «малюткой», следовало задушить при рождении, заставят мать поменять свое решение.

– Конечно, это изменит нашу жизнь. – мать налила себе вторую чашку чая. – Джерри как самый младший будет жить с нами, и Антуан послужит ему примером для подражания. Ты, Лесли, и Марго уже достаточно взрослые, чтобы стоять на собственных ногах, поэтому я предлагаю вам вернуться в Англию и там найти близкую вам по духу работу.

– Мама! Что ты говоришь? – задохнулась Марго.

– Близкая по духу работа? – оторопел Лесли. – Да такой не существует в природе.

– А мне что прикажешь делать? – полюбопытствовал Ларри. – Какое будущее уготовили мне ты и этот варвар и глупец?

– А для тебя есть отличная новость. – глаза у матери торжествующе заблестели. – У Антуана есть в Литве друг, владелец газеты. Тираж – сотни экземпляров. Он уверен, что пробьет тебе место… кажется, это называется конторщик. В общем, тот, кто собирает разные шрифты, и получается печатная страница.

– Меня? – взорвался Ларри. – Ты хочешь сделать меня долбаным наборщиком?

– Не надо ругаться, – сказала мать на автомате. – Я не вижу в этом ничего плохого. Ты хочешь быть писателем, вот Антуан и решил, что это подходящее для тебя занятие. Все начинают с самого низа.

– Я бы начал с его низа. Дал бы ему такого пенделя, чтобы он проломил головой потолок, – возмутился Лесли. – Он сам-то понимает, что такое близкая по духу работа?

– Ну, то, что человеку нравится… то, что подходит ему по характеру, – объяснила мать.

– Например, убийство, – уточнил Ларри. – Лесли сможет попрактиковаться на Антуане.

– Я вижу, что никто из вас не расположен к нормальному разговору, поэтому нам лучше прекратить дискуссию, – заявила мать с достоинством. – Решение принято, так что привыкайте к этой мысли. Если захотите поговорить серьезно, я на кухне. Буду готовить Антуану карри с креветками, его любимое блюдо.

Мы молча провожали ее глазами, а она шла, что-то напевая себе под нос, под апельсиновыми деревьями, пока не скрылась в доме.

– Я просто не верю, – сказал Ларри. – У нее поехала крыша. Точно, поехала крыша. Посмотрите на наших ненормальных родственников. Это семейное. Нам надо готовиться к смирительной рубашке и обитой войлоком палате.

– Я точно знаю, когда у матери едет крыша, – сказала Марго. – Сейчас не поехала.

– Да, тебе ли не знать, – покивал Ларри.

– По-моему, это серьезно, – сказал Лесли. – Если она решила выйти замуж, вряд ли мы можем ее остановить, хотя, по мне, это чистый эгоизм. Но ее предложение, чтобы мы подыскивали себе работу, это уже, знаете, чересчур.

– Согласен, – сказал Ларри. – Семья начинает распадаться, когда дети ведут себя нормально, а их мать нет. У нас остается последняя надежда – Спиро.

– Сандалии из цемента? – у Марго глаза полезли на лоб.

– Ботинки, – поправил ее Лесли.

– Но ведь тогда мы будем сообщниками? – ужаснулась Марго. – Я хочу сказать, это же что-то вроде убийства, нет? Мы же не докажем, что он случайно залез в ведро с цементом, а потом выпал из лодки? Я хочу сказать, нам никто не поверит. То есть нас могут заподозрить. По-моему, это небезопасно. И Антуану, если его спросить, а спрашивать мы не можем, эта идея вряд ли понравится. Он не захочет, чтобы у нас возникли неприятности с полицией. Я хочу сказать, что он не такой уж и плохой, хотя, конечно, ужасно неприятный, и если он женится на матери, то все испортит.

– Коротко и ясно, – подытожил Ларри.

– Что-то надо делать, если мы не хотим, чтобы этот мерзкий тип влез в нашу жизнь, – сказал Лесли.

– Наша частная жизнь станет публичной, и нам придется постоянно оборачиваться через плечи, – вторила ему Марго.

– Нельзя оборачиваться сразу через два плеча, – поправил ее Лесли, поборник реалистического взгляда на вещи.

– Можно, когда ты напуган, – возразила она. – Во всяком случае, я могу.

– Еще разок насядем на нее за обедом, – сказал Ларри. – Обрисуем губительные последствия.

– А если нам всем прогуляться до психиатрической лечебницы, как думаешь? – предложила Марго. – Тогда она сама увидит губительные последствия.

– Каким образом? – спросил Лесли.

– Ну, увидит, какой она может стать, если не откажется от этого дурацкого брака.

– Не сработает. Каждый раз, когда я прохожу мимо, обитатели этого заведения выглядят счастливыми, как дети в песочнице. Скорее, она и Антуан захотят к ним перебраться. Нет, если уж жить во грехе, то лучше в Афинах. По крайней мере где-то далеко, а не в психушке у нас под носом. Еще пойдут нехорошие разговоры. Зачем нам неприятности?

– Я что-нибудь придумаю, – пообещал Ларри и ушел к себе.

– Зато тебе теперь будет на что потратить этот дурацкий бархат, которого ты столько накупила, – заметил Лесли.

– Это на что же? – поинтересовалась Марго.

– На подвенечное платье для матери.

– Фу! – сказала Марго и в гневе ушла.

За обедом натиск возобновился, однако мать держалась вежливо, но твердо.

– Ты хоть отдаешь себе отчет в том, что ломаешь нам жизнь? – спросил ее Ларри.

– Я же не жаловалась, когда стала вдовой и должна была одна поднять четырех детей, правда? – возразила мать.

– На что тут жаловаться? Мы обогатили твою жизнь. Но даже если бы мы сделали тебя несчастной, это была бы только одна разрушенная жизнь. А ты сейчас предлагаешь разрушить сразу четыре жизни, – разложил все по полочкам Ларри.

– Вот-вот, – поддержал его Лесли. – Если бы мы выкинули что-нибудь подобное, ты бы назвала нас эгоистами.

– Да, – подключилась Марго. – И главное, это замужество тебе совершенно не нужно. У тебя есть мы. Любая женщина позавидует, что у тебя четверо детей таких, как мы.

– Если встретишь хотя бы одну, я буду рада с ней познакомиться, – холодно сказала мать. – Всё, у меня сиеста.

Чаепитие прошло немногим лучше.

– Ты хоть понимаешь, что скажут люди, увидев рядом с тобой молодого мужа? – спросил мать Ларри.

– Антуану столько же, сколько мне, дорогой.

– Но выглядит он гораздо моложе. Я не знаю, давно ли ты видела себя в зеркале, но есть явные признаки старения. Люди будут говорить, что ты выбрала юного жиголо.

– Разве это не то, на чем играешь? – озадаченно спросила Марго.

– Ты путаешь с пикколо, – пояснил Лесли. – Жиголо – это такой даго, который крутится вокруг женщин определенного возраста и делает им разные предложения.

– Это какие же? – заинтересовалась Марго.

– Грязные предложения, – исчерпывающе ответил Лесли.

– Антуан делал ей грязные предложения? – изумилась Марго. – Фу, какая мерзость. Мало им, что они живут в грехе, так еще делают грязные предложения. Мама, это уже чересчур. Ты ведешь себя как персонаж из «Садовника леди Латтерли»[18].

– Дети, успокойтесь, – твердо сказала мать. – Антуан вел себя как настоящий джентльмен, иначе мне бы не пришла в голову мысль выйти за него замуж. Но решение принято и обжалованию не подлежит. А теперь я займусь карри.

Она отправилась в нашу огромную кухню, откуда доносились стоны Лугареции, как будто ее там вздернули на дыбе.

– Ничего, придется нам поговорить с Антуаном по душам. Скажем ему, что мы не принимаем его в качестве отчима-родчима, – сказал Ларри.

– Четверо против одного, – отметил Лесли.

– Против двоих. Есть еще мать, – поправила его Марго.

– Мать не в счет.

– Главное, правда на нашей стороне, – сказал Ларри. – Мы это делаем ради нее, ради ее же счастья. Если мы ее не спасем от роковой ошибки, мы себе этого никогда не простим.

– Да, – в кои-то веки согласилась с ним сестра. – Только представьте, как люди будут говорить: «Ваша мать живет в грехе с этим пикколо».

– Жиголо, – поправил ее Лесли.

– Осталось дождаться его возвращения, – мрачно подытожил Ларри.

– И сразу возьмем рога за быка, – решительно заявила Марго.

Достоинство нашей подъездной дороги заключалось в том, что мы могли слышать и видеть гостей задолго до их непосредственного появления, и если понимали, что едут какие-то зануды, то просто растворялись среди олив, оставив мать развлекать их в одиночестве. Машина Спиро была оборудована огромной старинной резиновой грушей-клаксоном размером с дыню. Стоило на нее нажать, и окрестности оглашал рев разъяренного быка, которого не допускают к брачным играм. Тут даже невозмутимый местный осел на всякий случай посторонился бы. Въехав на дорогу в полумиле от виллы, Спиро всегда устраивал «симфонию» на клаксоне, дабы известить нас о своем приближении. Так мы узнали о возвращении Антуана и с воинственным видом вышли на веранду, готовые к сражению. Еще никогда мужчина не имел дела с такой холодной, несгибаемой и враждебно настроенной группой, от которой бы веяло непримиримостью, как от стаи бенгальских тигриц, вышедших на защиту своих детенышей.

– О, кажется, я услышала клаксон Спиро, – сказала мать, спеша на веранду. – Значит, Антуан вернулся. Вот и славно.

Тут как раз подъехала машина. С неописуемым отвращением мы наблюдали за тем, как Антуан сорвал с головы шляпу и послал матери воздушный поцелуй.

– Милая дама, а вот и я, – сказал он. – Бренди, шампанское, цветы для вас и юной Марго, шоколадные эклеры для юнненького Джерри. Кажется, я ничего не забыл.

– Кроме правильного английского, – прокомментировал для нас Ларри.

Антуан выскочил из машины, шурша плащом, взлетел на веранду и поцеловал матери руку.

– Вы им сказали? – спросил он озабоченным тоном.

– Да, – ответила мать.

Антуан повернулся к нам – этакий дрессировщик львов лицом к лицу с дикими зверями, вышедшими из джунглей.

– Мои дорогие! – он раскинул руки, словно заключая нас всех в объятья. – Мои приемные дети. Бывает ли на свете большее везение? Четверо ангельских голубков и их мать, посланная мне самим небом!

Ангельские голубки глядели на него так, словно готовы были спалить живьем, а их мать изображала на лице улыбку.

– Нас ждет такая радость, – продолжил он, явно не замечая нашей враждебности. – Я стану для вас родным отцом. Вам, дорогой Ларри, я буду подсказывать, как надо писать. Вас, Лесли, мы постараемся избавить от этой пагубной страсти к огнестрельному оружию и направим ваши мысли к более высоким материям – банковская карьера или что-то в этом роде. Вы, дорогая Марго, такая нескладная, такая наивная… хорошо бы сделать вас более презентабельной. А юный Джерри… настоящий оборвыш в окружении каких-то глупых животных. Из него, я уверен, еще выйдет что-то стоящее. Даже из самого неподходящего материала получаются достойные люди. Мы разделим друг с другом нашу новую жизнь, это будет так здорово!

– О, Антуан, это было бы чудесно! – воскликнула мать.

– Так и будет, моя несравненная Луэлла… то есть Люси… Люсинда… я хотел сказать… – он осекся и топнул ногой. – Черт, черт, черт.

Мать начала смеяться.

– Черт, черт, черт, – повторил он. – Такую речь испортил.

– До этого момента у вас очень даже неплохо все получалось, – успокоила его мать. – В любом случае мы собирались им сказать.

– Что сказать? – выпучила глаза Марго.

– Что все это был розыгрыш, черт побери, – буркнул Ларри.

– Розыгрыш? – переспросил Лесли. – То есть она не собиралась выходить за него замуж?

– Нет, дорогой, – заверила его мать. – Я рассердилась из-за вашего поведения… по-настоящему рассердилась. Хоть я и ваша мать, вы не имеете права вмешиваться в мою личную жизнь. Я поделилась своими сомнениями с Антуаном… не слишком ли грубо я с вами обошлась… и он со мной согласился. В общем, мы вдвоем придумали этот план, чтобы преподать вам урок.

– В жизни не сталкивался со столь изощренным и аморальным издевательством, – возмутился Ларри. – Ты заставила своих детей страдать, представляя, как Лугареция будет для нас готовить.

– Да, могла бы и о нас подумать, – подхватил Лесли. – Знаешь, как мы волновались?

– Очень сильно, – подтвердила Марго. – Мы же не хотим, чтобы ты вышла за какого-нибудь Тома, Дика или Гарри.

– Или Антуана, – добавил Ларри.

– Антуан замечательно сыграл свою роль. Я даже сама начала его немножко ненавидеть, – призналась мать.

– Для меня это самый большой комплимент, – заявил Антуан.

– А по-моему, это безобразие – держать нас в таком напряжении, – сказала Марго. – По крайней мере ты должна нам пообещать, что никогда не поженишься без нашего согласия.

– Меня вполне устраивает то, что я не замужем, – ответила ей мать. – Да и не так-то просто найти мужчину, который бы соответствовал вашему отцу. Но даже если я такого повстречаю, боюсь, что он никогда не сделает мне предложения.

– Это еще почему? – заподозрила какой-то подвох Марго.

– Дорогая, ну какой здравомыслящий мужчина возьмет под свое крыло четверых таких птенцов, как вы?