Во время моих путешествий случались разные печальные и неприятные события. Но одно прочно отпечаталось в моей памяти и наполняет сердце грустью всякий раз, когда я о нем вспоминаю.

Это был субтильный мужчина, по виду потерянный четырнадцатилетний подросток. Хрупкие тонкие косточки, как старинная керамика. Голова на тощей шее напоминала перевернутую греческую амфору. И при этом огромные влажные голубиные глаза, нос, точно вырезанный зубилом, этакое птичье крылышко, и красивый, благородный, полный сочувствия рот. А еще большие пергаментные и слегка заостренные уши, как у эльфа. Он был скандинавским капитаном торгового судна, на котором мы плыли из Австралии в Европу.

В те далекие прекрасные времена можно было путешествовать на таких судах, которые брали на борт всего восемь-двенадцать пассажиров и полтора месяца катали их по морям-океанам. Это вам не «Королева Елизавета Вторая». Скорее, персональная яхта. Один минус: ты не мог выбирать себе сотоварищей. Но из двенадцати обычно хотя бы двое отдаленно напоминали представителей человеческой расы, можно было подружиться с ними, а остальных просто игнорировать, не нанося им при этом обид. В тот раз я оказался единственным мужчиной на борту. Остальные одиннадцать, пожилые австралийские дамы, щебетали от возбуждения – это было их первое морское путешествие в Европу, и не куда-нибудь, а в Англию, где живет сама королева. Как нетрудно догадаться, все было для них в новинку, и это постоянно обсуждалось. Чудесные каюты с настоящими кроватями, душ и ванна с настоящей водой, в баре настоящие напитки, а в кают-компании они сидят за большим полированным столом, и им подают настоящую еду! Они напоминали ребятню на своем первом пикнике, и наблюдать за ними было сплошным удовольствием. Капитан был источником их постоянного восхищения. Один раз на него взглянув, они влюбились в него по уши, раз и навсегда. Со своей стороны капитан проявлял такую обходительность и такое участие, что сразу стал своего рода морским Крысоловом. Он делал обходы загорающих в шезлонгах и спрашивал, довольны ли они завтраком, устраивает ли их температура крепкого бульона, подававшегося ровно в одиннадцать, а позже, в кают-компании, лично проверял ритуал смешивания этого тошнотворного коктейля – сухого мартини. Он посылал бегом моряков предупредить дам о появлении стаи летающих рыб или кита, извергающего фонтаны воды, или альбатроса, парящего на своих могучих, упругих крыльях за нашей кормой так, словно к ней привязан невидимой нитью. Он выводил их на самый нос (с эскортом из членов команды, дабы никто не свалился за борт) понаблюдать за дельфинами – те плыли с нами вровень, но вдруг вырывались вперед на сумасшедшей скорости и начинали вылетать из голубой глади, точно лихие стрелы. Он спускался с ними в машинное отделение, надраенное до такого блеска, что там можно было есть крошки с пола, и объяснял им устройство корабельных внутренностей. Он поднимался с ними на капитанский мостик и показывал радар, благодаря которому плавсредство ориентировалось в ночи, избегая неприятных столкновений. Он демонстрировал им в камбузе холодильные камеры, где хранились продукты и заготовки, что произвело на них сильное впечатление. С каждым новым откровением они влюблялись в капитана все сильнее, а он, скромный, нежный, обаятельный человечек, каждый день удивлял их чем-то новеньким, подобно иллюзионисту, достающему из своей шляпы один сюрприз за другим.

– У нашего капитана не сердце, а золото, – сказала мне за утренним мясным бульоном тучная, постоянно потеющая миссис Фартингейл. – Чистое золото. Если бы мой муж был хотя бы отчасти таким, наш брак вряд ли бы распался.

Не будучи знаком с сомнительным мистером Фартингейлом, я воздержался от комментария.

– Такого милейшего человека я не встречала. Он сама любезность и доброта. А какие манеры, притом что он иностранец. – На глаза мисс Лендлок навернулись слезы, грозившие упасть в бокал с уже вторым мартини. – И он счастлив в браке, как мне сказал старший помощник.

– Похоже, что так, – подтвердил я.

Она печально вздохнула.

– Все хорошие мужчины разобраны.

– Да, – подхватила миссис Фортескью, пригубив третий стакан джина, наполненного щедрой рукой. – Приличных неженатых парней – раз-два и обчелся. Увидев капитана, я сразу себе сказала: он хоть и моряк, а бегать от жены не станет.

– Конечно не станет, – встрепенулась мисс Вудбай. – Он же настоящий джентльмен.

– Если жена поймает его за этим делом, она ему такое устроит, – заявила мисс Лендлок.

Поскольку делать на корабле особенно нечего, а плыли мы долго, я каждый день выслушивал нескончаемые рассуждения о привычках капитана, восторги по поводу его доблестей и предложения, какой ему купить подарок во время нашего первого (и последнего) захода в порт. Дамы с нетерпением ждали этого дня – мне кажется, не из желания сойти на берег, а чтобы чем-то вознаградить своего героя. После затяжных споров было решено подарить ему свитер. Так как вопрос о цене оставался открытым, сошлись на том, что каждая дама внесет два фунта, ну а я великодушно пообещал заплатить остаток, каким бы он ни оказался. Эту занозу мы благополучно вытащили, но тут же разгорелась война вокруг цветовой гаммы. Белый непрактичен, красный вызывающ, коричневый мрачноват, зеленый не подходит к глазам, и так далее до бесконечности. В конце концов, когда дело уже почти дошло до драки, я сказал, что имею большой опыт, как обводить вокруг пальца диких обитателей джунглей, так что уж как-нибудь вытащу из капитана, какой цвет он предпочитает. Когда я вернулся с неожиданным известием, что капитан любит цвет овсянки, дамы были разочарованы, но держались стойко. По крайней мере мы избежали новой мировой войны.

И вот настал великий день – судно вошло в порт. Уже с рассвета дамы были на ногах, возбужденные, как дети в рождественское утро. Они перебегали из каюты в каюту в домашних халатах с пронзительными криками: «Марджори, у тебя не найдется английская булавка?», «Агата, это ожерелье подходит к синему, как ты считаешь?», «Кто-нибудь мне может одолжить лифчик, а то у меня порвалась лямка?». Но вот наконец, одетые с иголочки, в шляпках с искусственными цветами, пахнущие так, что эти ароматы можно было бы уловить с подветренной стороны метров за сто, с сияющими глазами и растянутыми до ушей улыбками, они расселись в посыльном судне, вдруг превратив его в цветочную клумбу, и поплыли к берегу, где их ждало большое приключение.

Несмотря на просьбы и уговоры, я решил с ними не ехать. Это было мудрое решение. От одной мысли (хотя я им этого не сказал) прошвырнуться по магазинам в компании одиннадцати женщин, готовых на все, только бы ублажить своего идола, меня охватывала тревога. К тому же я работал над книгой и подумал, что лучше я тихо попишу, а ланч с выпивкой закажу в каюту. Но мои планы похоронили. Только я сел за работу, как в дверь постучали. Это был старший помощник, мужчина лет тридцати с хорошо уложенными кукурузно-золотистыми волосами, тяжеловатым лицом и васильковыми, ничего не выражающими глазами. Он мне всегда казался обходительным и сноровистым, но несколько угрюмым в сравнении с обаяшкой на капитанском мостике.

– Я от капитана, – сказал старший помощник. – Он обратил внимание на то, что вы не отправились на берег вместе с дамами. И попросил узнать, здоровы ли вы.

– Я совершенно здоров, благодарю. Просто решил остаться и закончить писанину.

– Тогда капитан интересуется, не составите ли вы ему компанию за ланчем?

Я несколько растерялся, но как тут скажешь «нет»?

– Передайте капитану, со всем моим удовольствием.

– Без четверти час, в баре, – с этими словами старший помощник удалился.

Без четверти час я вошел в бар и увидел капитана с рюмкой светлого хереса, а на стойке перед ним лежала целая груда бумаг, напоминавшая стопку пергамента. Он официально пожал мне руку, заказал мне выпивку и откинулся на табурете, словно эльф на шляпку гриба.

– Когда я увидел, что вы не отправились на берег, я понял, что должен пригласить вас на ланч. Не есть же вам в одиночестве.

– Вы очень любезны, капитан, – сказал я. – А на берег я не отправился, поскольку наши дамы запланировали шопинг. Я решил, что ходить по магазинам в компании одиннадцати женщин – слишком большое испытание для моих нервов.

– По-моему, даже с одной. Я никогда не сопровождаю жену, когда она отправляется по магазинам. Она демонстрирует мне свои покупки, а на следующий день идет их менять. Но женщины есть женщины, и без них мы никак.

– Мой брат, женатый четыре раза, однажды мне сказал: «Неужели ничего лучше, чем женщины, нельзя было изобрести?»

Капитан так расхохотался, что едва не упал с табурета. Наконец он пришел в себя, мы заказали еще выпивку, и он посерьезнел.

– Хочу с вами посоветоваться по поводу наших дам, мистер Даррелл. Как вы знаете, через четыре дня мы будем проходить экватор, и предстоит «церемония пересечения линии». Этого все ждут. Когда на борту молодежь, обычно церемония проходит у бассейна, где бог Нептун всех «бреет», а потом их швыряют в воду. В общем, дуракаваляние и всякие фривольности.

Он взял паузу и пригубил напиток.

– Боюсь, что наши дамы отнесутся к этой процедуре не слишком благосклонно, – задумчиво произнес я.

Глаза у капитана от ужаса округлились.

– Ну что вы, мистер Даррелл, разве я могу такое предложить! Нет, нет, нет. Наши дамы слишком… как бы сказать… слишком зрелые для подобных развлечений. Нет, я организую небольшой банкет. Наш шеф-повар прекрасно готовит, когда у него есть необходимые ингредиенты. Я уже отправил его на берег купить все, что нужно: фрукты, свежее мясо и так далее. Ну и, конечно, будет шампанское. Как вы думаете, они это одобрят?

– Дорогой капитан, вы же знаете, они будут в восторге, – сказал я. – Вы уже сделали все, чтобы они запомнили это счастливое путешествие надолго, и наверняка догадываетесь, что они все без памяти в вас влюблены.

Лицо у него порозовело, как лепесток розы.

– Что бы вы ни сделали, – продолжал я, – это будет пользоваться сказочным успехом. Я предвижу лишь одну неприятность: если ваша жена узнает о том, что в вас одновременно влюбились одиннадцать женщин.

Лицо его еще больше порозовело.

– К счастью, моя жена очень умна. Она мне говорит так: «Зигфрид, если тебе понравится другая женщина, ничего страшного, просто укажи мне на нее, чтобы я могла ее задушить прежде, чем у вас начнется роман.

– Исключительно рассудительная дама, – сказал я. – Давайте за нее выпьем.

Что мы и сделали и отправились на ланч.

После охлажденного супа с фрагментами неизвестной рыбы, то ли еще не описанной наукой, то ли ею отвергнутой, капитан положил ложку, промокнул рот салфеткой и, откашлявшись, подался вперед.

– Мистер Даррелл, вы известный писатель, вот почему я хотел бы узнать ваше мнение еще по одному вопросу.

Я внутренне напрягся. Не иначе как сейчас попросит меня прочесть и прокомментировать его автобиографические заметки «Пятьдесят лет на море, или Привет, тайфун».

– Да, капитан, – с готовностью отозвался я. – О чем идет речь?

– Наши дамы, подумал я, кроме банкета, должны получить что-то более долгосрочное, напоминающее им об этом событии. Как вы считаете, с точки зрения писателя, это подойдет?

Он положил на белую скатерть одну из бумаг, которые недавно изучал за барной стойкой. Она напоминала старинный пергамент, на каком писались документы в Средние века. На каждом листе великолепным каллиграфическим почерком были выведены название корабля, порт назначения и дата пересечения экватора, а также, со всевозможными завитушками, имя и фамилия пассажира. Все это было выполнено на высочайшем уровне.

– Капитан, это просто чудо, – сказал я в восхищении. – Дамы будут в восторге. Какой же кудесник из вашей команды сотворил такое?

Его лицо снова залилось румянцем.

– Я сделал это сам, – скромно сказал он. – Я занимаюсь каллиграфией в свободное время.

– Великолепная работа. Дамы это точно оценят, – заверил я его.

– Я рад. Хочется, чтобы мое последнее плавание было по-настоящему счастливым.

– Последнее плавание? – переспросил я.

– Да, я выхожу на пенсию.

– Но вы так молодо выглядите!

– Спасибо за комплимент, – он вежливо кивнул, – только я достиг пенсионного возраста. Я хожу в море с шестнадцати лет, и, хотя мне это нравится, буду рад сойти на сушу. Моей любимой жене пришлось несладко. Жены ведь страдают, особенно когда нет детей. Они чувствуют себя одинокими.

– И где вы будете жить? – спросил я.

Он оживился.

– У нас на севере есть маленькая красивая бухта и городок под названием Спитцен. Несколько лет назад мы с женой купили там дом. За городом, на скалах, с видом на бухту. Очень красиво. Лежишь в кровати и видишь пролетающих за окном чаек. Слышишь их крики и шум прибоя. А в плохую погоду ветер ухает за домом, как филин, и большие волны, словно гром, прокатываются вдоль берега. Так здорово.

– А чем вы будете заниматься?

Лицо эльфа приняло мечтательное выражение.

– Буду практиковать каллиграфию, – сказал он тихо, как будто загипнотизированный самой этой мыслью. – Она требует внимания. Буду рисовать и играть на флейте. Постараюсь дать жене то, что недодавал ей все эти годы. Все это у меня получается не слишком хорошо, вы понимаете, – за исключением разве что флейты, – но я люблю практиковаться. Даже если мало что выходит, все равно ты получаешь удовольствие, а это расслабляет.

Я поднял бокал:

– За вашу долгую и счастливую жизнь на пенсии!

Он по-старомодному поклонился.

– Благодарю. Надеюсь, так и будет. Но, главное, порадуется моя дорогая, долготерпивая жена. – Он одарил меня лучистой, бескорыстной улыбкой.

Я ушел к себе на сиесту и через какое-то время догадался о возвращении наших дам по топанью ног, хлопанью дверей кают и пронзительным крикам: «Люсинда, эта красно-зеленая корзинка, которую я купила, у тебя? Ну слава богу, а я уж решила, что забыла ее в такси» и «Мейбл, по-моему, с фруктами у тебя перебор. Эти бананы скоро протухнут, как наши политики».

Позже, за коктейлями, мне показали под большим секретом пять свитеров, купленных для капитана. Причиной для такого перебора послужило то, что дамы снова разошлись во мнениях по поводу расцветки (это можно было предвидеть), после того как они не нашли свитера цвета овсянки. Мне было предложено выбрать наилучший вариант, и я оказался в положении, коему не позавидовал бы царь Соломон. Чтобы уйти с этого минного поля, я рассказал о тайном признании капитана, что это его последний круиз. Кают-компанию огласили скорбные вибрирующие крики, как если бы вокруг меня носились австралийские зимородки, потерявшие птенцов. Разве это возможно? Такой порядочный! Такой вежливый и воспитанный! Такого иностранца хочется принимать у себя дома! Настоящий джентльмен, вы же понимаете, о чем я говорю! Можно было подумать, что мы обсуждаем отставку адмирала Нельсона с королевского флота перед началом Трафальгарской битвы. Я заказал всем еще по коктейлю и попросил тишины. Кажется, я сказал, что нет худа без добра.

Эта старая банальность всех сразу успокоила, и они замерли в ожидании. Я стал рассказывать, что капитан с женой отправятся в их чудесный дом на севере, где по весне цветы образуют пестрые гобелены и птицы устраивают неземное хоровое пение. Зимой же обрушиваются грозы, молнии разбегаются по небу белыми венами, гром грохочет сильнее, чем тонны картошки, падающей на деревянный пол, а волны вздымаются и обрушиваются на берег этакими иссиня-стальными львами с белоснежными пенистыми гривами. Я заворожил дам своей безудержной образностью. В этих обстоятельствах, спросил я риторически, какой мужчина откажется от пяти свитеров разной расцветки? Никакой. В подобной обстановке без пяти свитеров просто не выживешь. Дамы были в трансе. Коллективная мудрость спасла их героя от переохлаждения! В общем, все заказали еще по коктейлю, чтобы это дело отпраздновать.

Через два дня по распоряжению педантичного капитана в каждой каюте появилась карточка, извещающая о том, что вечером предстоит праздничный ужин по случаю пересечения экватора. Дамы пришли в сильнейшее возбуждение. Они доставали из шкафа платья, обсуждали их, забраковывали, снова возвращали, стирали и гладили, чтобы снова забраковать, так как на дне чемодана обнаруживалось нечто более подходящее. Макияж взлетал над каютами, подобно радуге. Одиннадцать разных женских духо́в спорили друг с другом, угрожая жизни окружающих, как лесные пожары. Взвизги удовольствия и ужаса, стоны крайнего отчаяния и крики радости, доносившиеся из кают, были столь же многослойными и радующими сердце, как птичье многоголосие в лесу на заре. Но вот волосы тщательно вымыты и правильно уложены, каждая бровка выделена как надо, каждое веко покрыто голубыми или зелеными тенями, губки сияют от алой помады, грудь и попка заняли надлежащее место. Дамы готовы.

В баре их встретила батарея ведерок со льдом, и из каждого торчала бутылка шампанского. Это изобилие вызвало услаждающий слух щебет восторга.

И тут появился главный герой в безукоризненно белоснежном, как летнее облачко, кителе, с большой картонной коробкой в руках. Когда восхищенное щебетанье смолкло, капитан открыл коробку и стал оттуда доставать по веточке гардении для каждой дамы, а мне подарил красную гвоздику. Слава богу, я раскопал старый смокинг, а стюард его отгладил, так что он принял условно приличный вид. Восторгам дам не было предела. Еще никто, даже самые настоящие кавалеры, иногда встречающиеся в Австралии, не дарил им гардений. Они обнюхивали друг у дружки веточки и млели от запаха. Стюарды разлили по бокалам шампанское, и раздались девчоночьи хихикалки по поводу пузырьков, ударяющих в нос. Шампанское лилось рекой, и, когда пришло время отправиться на банкет в кают-компанию, все уже были навеселе.

Здесь было чем гордиться. Белую камчатную скатерть украшали свежие цветы. Откуда-то раздобыли хрустальные бокалы, полный комплект. Первое блюдо – великолепный паштет. За ним последовал копченый лосось, фаршированный редькой, укропом и сметаной. Затем курица в тонком винном соусе, а в качестве гарнира разнообразные овощи и чудесные картофельные слойки, уместно названные «перышками». Затем сыр. И наконец, под удивленные радостные восклицания внесли огромный десерт «Бомбу-сюрприз». Когда его благополучно разрезали и подали кофе, капитан встал и произнес речь.

– Дамы, мистер Даррелл! – он отвесил старомодный, чем-то похожий на птичий, поклон. – Сегодня у нас особый день. Я знаю, что мистер Даррелл, заядлый путешественник, не раз пересекал экватор. Но для дам переход из одного полушария в другое совершается впервые, так что этот важный момент мы должны отметить.

Он подошел к большому буфету у стены и бережно взял в руки пергаменты, над которыми потрудился. А затем сложил их на столе рядом со своей тарелкой.

– Для каждого из вас, – продолжил он, – я приготовил документ, удостоверяющий, что вы пересекли «линию» на моем корабле. Я надеюсь, он вам понравится.

Зачарованная аудитория зашепталась в предвкушении.

– Дамы, – он поднял бокал с вином, – позвольте мне выпить за ваше здоровье и счастье и поблагодарить вас за то, что вы наполнили радостью мое последнее плаванье.

Он с улыбкой поприветствовал их бокалом, который вдруг выпал из его рук, пролив вино на скатерть, а сам он упал как подкошенный.

Сказать, что все остолбенели, значит ничего не сказать. Секунду назад я видел его живое лицо во время спича – и вот передо мной остекленевшие глаза. Он даже не дернулся от боли. Единственным признаком неблагополучия было разлитое вино и то, что он завалился, как бревно, и рухнул к ногам старшего помощника и казначея, уже готовых передать ему документы. Оба, оторопев, застыли, словно статуи. Я повернулся к миссис Малрепоуз, сидевшей справа от меня, самой заземленной и практичной из всех дам.

– Уведите всех в бар, а мы займемся капитаном, – сказал я.

Она кивнула со страдальческим выражением. Я обежал стол. А старший помощник и казначей продолжали стоять, как на параде.

– Расслабьте ему воротник, – велел я.

Старший помощник словно очнулся. Старомодный накрахмаленный воротник был заколот золотой булавкой, и на то, чтобы ее извлечь, ушло несколько секунд. Вена на шее не пульсировала, в нежной грудной клетке сердце не прослушивалось. Я поднялся с пола.

– Он мертв, – сказал я, хотя это было ясно и без моих слов.

– Что мы должны делать? – спросил меня старший помощник, привыкший выполнять команды.

– Послушайте, – я начал терять терпение, – если на британском торговом судне умирает капитан, то, насколько я понимаю, на эту должность заступает старший помощник. Значит, теперь капитан вы.

Он смотрел на меня ничего не выражавшими глазами.

– Но что нам делать?

– Господи! – разозлился я. – Вы капитан, это вы нам должны сказать, что делать.

– А что бы вы посоветовали?

Я смерил его взглядом.

– Для начала я бы поднял с пола беднягу и отнес в каюту. Затем я бы его раздел, обмыл и уложил в приличном виде. После этого, видимо, надо связаться с руководством и доложить о случившемся. А я тем временем разберусь с дамами.

– Слушаюсь, сэр. – Получив приказ, он почувствовал себя счастливым.

– Да, и если он должен быть погребен в море, постарайтесь сделать это ночью, иначе дамы впадут в отчаянную тоску.

– Так точно, сэр. Я все устрою.

Я отправился в кают-компанию, где меня встретили слезами и озабоченными вопросами о состоянии здоровья их героя.

– Дорогие дамы, боюсь, что у меня для вас плохие новости, – сказал я. – Наш любимый капитан навсегда покинул нас. Однако…

Мои слова утонули в буре скорбных выкриков. Они хватались друг за дружку, по щекам текли слезы, от их рыданий разрывалось сердце. Они так глубоко переживали, как если бы скончался кто-то из близких. Мне приходилось слышать о заламывании рук, но я этого никогда не наблюдал. Сейчас это происходило на моих глазах. Они давали выход своей скорби, как это делают греки. Это были ничем не сдерживаемые проявления их любви к капитану. Я жестом подозвал бармена, который был в таком же подавленном состоянии.

– Бренди для всех, и побольше, – шепнул я ему на ухо.

Когда в каждой дрожащей руке появился бокал с бренди пополам со слезами, я произнес речь.

– Дамы, я ненадолго прошу вашего внимания.

Я чувствовал себя Рональдом Рейганом, замахнувшимся на Шекспира. Они послушно, как дети, повернули в мою сторону зареванные лица – зеленые и голубые тени размазаны, ресницы слиплись, от продуманного макияжа ровным счетом ничего не осталось.

– Наш любимый капитан покинул нас. Мы никогда не забудем этого добрейшего, дорогого нам человека. Я предлагаю всем поднять бокалы и выпить за него, но при этом я хочу, чтобы вы помнили три вещи. Первое. Он всеми силами старался сделать нас счастливыми и уж точно не желал бы видеть наши скорбные физиономии.

Миссис Медоусвит громко всхлипнула, но ее мгновенно зашикали остальные дамы, что меня порадовало.

– Второе, – продолжил я. – Я пристально наблюдал за ним и могу вас заверить, что он умер безболезненно. Разве не этого мы хотели бы пожелать нашим дорогим и близким, да и самим себе, когда придет наше время?

По рядам пробежал шепоток одобрения.

– И третье. Когда вы все сошли на берег, у нас с капитаном был ланч, и он признался мне, что ваше присутствие сделает его последнее плаванье незабываемым. Еще он сказал, что, если бы его спросили, кого из вас он полюбил больше, он затруднился бы с ответом.

Рокот удовлетворения и гордости.

– Поэтому давайте выпьем за нашего друга-капитана, которого мы никогда не забудем.

– Никогда! – решительно подтвердили дамы.

Мы выпили, и я дал знак бармену повторить. В какой-то момент дамы, сильно нетрезвые и уже не такие истеричные, разошлись по каютам. Я собирался последовать их примеру, когда рядом материализовался старший помощник. Вот кого мне хотелось видеть в последнюю очередь. Я вроде бы уладил проблемы с дамами, но еще нужно было справиться с личной скорбью по ушедшему.

– Я сделал все, как вы сказали, сэр, – объявил он.

– Отлично, – говорю, – только мне непонятно, почему вы об этом докладываете мне. Не вы ли у нас капитан, черт возьми?

– Да, сэр. Вдова хочет его похоронить в родном городе.

– Какие проблемы? Отвезите его домой.

– Да, сэр. – Он помедлил. Лицо его, как всегда, ничего не выражало. – Жаль, что так произошло. Мне нравился капитан.

– Мне тоже, – устало заметил я. – Милый, добрый, мягкий человек. Это такая же редкость, как единорог.

– Как кто, сэр?

– Не важно. Я пошел спать. Спокойной ночи.

К утру дамы до известной степени пришли в себя. Периодически кто-то еще всхлипывал, кто-то пускал слезу, но о капитане, превознося его многочисленные достоинства, уже говорили в прошедшем времени. По мере того как мы преодолевали бескрайние синие и совершенно пустые просторы – пустые, если не считать стайки дельфинов, резвившихся, как дети после школы, а они время от времени появлялись и устраивали вокруг корабля балетное представление, – жара сделалась нестерпимой. Миссис Медоусвит и миссис Фартингейл обгорели, уснув на палубе. Миссис Малрепоуз получила солнечный удар и слегла в темной каюте, обложенная холодными компрессами. Но этим все и ограничилось. С детства выросший под ярким солнцем, я купался в его лучах и приобретал загар всем на зависть. Но этот изнурительный зной очень скоро и меня достал, и я ушел к себе. Там, в прохладной полумгле, меня навестил бывший старший помощник.

– Извините, сэр, что побеспокоил, – сказал он, – но у меня возникли проблемы с капитаном.

Я был озадачен и даже растерян, так как успел привыкнуть к мысли, что теперь это его полномочия.

– Вы хотите сказать, с бывшим капитаном? – решил уточнить я.

– Да, сэр. – Визитер переминался с ноги на ногу. – Он становится агрессивным.

Поди догадайся, о чем идет речь.

– Агрессивным в каком смысле? – спросил я. – Он же покойник.

Мой гость поозирался, дабы убедиться, что нас не подслушивают.

– Он начал по… по… попахивать. – Это было сказано полушепотом, как произносят богохульство.

Меня охватил ужас.

– Вы хотите сказать, что в эту жару держите его в каюте?

– Да, сэр. Вы сами велели его туда отнести, – сказал он обиженно.

– Но не в такую жару! Это черт знает что. Почему вы не положили его в холодильник?

Мой гость поежился.

– Вместе с едой?

– Нет, конечно. У вас достаточно большая холодильная камера, чтобы найти подходящий уголок.

– Я проверю.

С этими словами он удалился, но вскоре вернулся:

– Я нашел место в камере для мяса, сэр, и мы его туда засунули.

– Хорошо. – Я себе представил жутковатую картину: мой драгоценный капитан лежит среди покачивающихся бараньих и ягнячьих тушек. – Только помилуй бог, чтобы наши дамы об этом не узнали, вы меня понимаете?

– Да, сэр, – заверил он меня. – Они не узнают.

Круиз продолжался, и, если не считать небольшого неудобства – бортовой качки, из-за которой дамы не вылезали из кают и весь корабль пропах одеколоном, – все шло гладко. Дамы воспрянули духом и даже начали признавать в старшем помощнике капитана, отпускали комплименты ему и казначею за чудесные салаты, разноцветное мороженое, а также превосходные отбивные из молодого барашка и стейки. Интересно, думал я, что бы сказали дамы, узнай они о том, что их недавний герой лежит в холодном мраке среди продуктов, которые они регулярно поглощают? Страшно подумать.

Все произошло накануне прихода в порт назначения. Дамы паковались, и звуки, сопровождающие этот трудоемкий процесс, разлетались во все стороны. Хлопали двери, цокали каблучки. То и дело раздавались крики: «Люсинда, у тебя мои зеленые тени?», «Мейбл, сядь на мой чемодан, а? Почему они всегда глотают больше, чем способны прожевать?», «Эдна, если ты положишь эту бутылку виски на самое дно, ты вся пропахнешь, как дезертир из „Анонимных алкоголиков“».

Я зашел в бар выпить аперитив перед ужином. Там сидел один старший помощник, поглощавший бренди. Бутылка перед ним на стойке была уже полупустой.

– Добрый вечер, – приветствовал я его.

Он распрямился и уставился на меня своими ничего не выражающими глазами, так что трудно было понять, насколько он пьян.

– Добрый вечер, сэр, – сказал он. После паузы он жестом показал на бутылку. – Не желаете?

– Благодарю.

Поскольку бармен, похоже, сгинул, я достал из-под стойки стакан и налил себе из его бутылки. Повисло молчание, как густой туман. Я подождал минуты две, а затем решил его развеять.

– Вы должны быть довольны, что путешествие заканчивается, – произнес я компанейским тоном. – Наконец-то отдохнете дома. Кстати, где вы живете?

Похоже, он меня не слышал.

– Неприятности из-за капитана, – сказал он.

У меня по спине пробежали первые мурашки.

– А что такое?

– Это моя вина. Я должен был проверить.

– Какого рода неприятности? – повторил я вопрос.

– Если бы я проверил, ничего бы не случилось. – он плеснул себе изрядную порцию бренди.

– Чего бы не случилось? – спросил я.

Он сделал большой глоток и немного помолчал.

– Вы помните, как мы перенесли капитана из каюты и спрятали его… ну там… внизу?

– Да.

– Он был еще мягкий, понимаете? Ну а потом море разгулялось, дамам стало плохо. – Старший помощник пожал плечами. – Это нам хоть бы хны, а им… Бортовая качка. Всех тошнит. – Он сделал еще глоток. – Вот капитан и задвигался.

– Задвигался? – Я вздрогнул. – Что вы хотите этим сказать?

– Мы положили его плашмя, но из-за качки он перевернулся и задрал ноги.

Старший помощник подтянул одно колено к пояснице и ударил себя по ляжке, так что нога распрямилась.

– Это я виноват, не проверил. Сначала-то он был еще теплый, понимаете, а застыл в таком вот положении.

Пауза, еще глоток.

– Плотник сколотил гроб, и вечером мы пошли за капитаном, чтобы отправить его в последний… как это по-английски? В общем, чтобы в Бристоль, где его встретит жена, он приплыл в лучшем виде.

Я бы, наверно, выразился иначе, но сейчас было не время для обучения разговорному языку. Тем более что меня уже стало подташнивать.

– Мы всё перепробовали, – сказал он. – Всё. Я привел двух крепких матросов, но даже они не смогли разогнуть ему ноги. А в гроб положить надо. Бюрократия, сами знаете. Времени на то, чтобы его… оттаять… не оставалось.

Он плеснул в стакан золотистого бренди и выпил до дна.

– Пришлось мне киянкой раздробить ему колени. – И, слегка покачиваясь, он покинул бар.

Меня всего передернуло, и я влил в себя такую же порцию. Потом постоял, вспоминая капитана, его обаяние, его галантность с дамами, его теплоту, а главное, как он собирался заниматься каллиграфией, играть на флейте и, лежа в постели с любимой женой, смотреть на пролетающих за окном чаек. Я решил, что выход на пенсию надо принимать малыми дозами ежедневно, как тоник, потому что никогда не знаешь, что ждет тебя за углом.

А еще я решил, что обойдусь без ужина.