Дважды в жизни я отважился – весьма необдуманное решение – на лекционные туры по Соединенным Штатам Америки. Я прикипел душой к Чарльстону и Сан-Франциско, невзлюбил Лос-Анджелес (более неуместного названия для этого города не придумаешь)[9], был взбодрен Нью-Йорком и испытал отвращение к Чикаго и Сент-Луису. Во время моих странствий случилось много необычных вещей, но самые удивительные события ждали меня, когда я оказался южнее линии Мейсона – Диксона. Ко мне обратилась Литературная гильдия Мемфиса, штат Теннесси, чтобы я прочел лекцию об охране окружающей среды. Вдобавок мне сообщили, не без некоторого самодовольства, что я остановлюсь в доме такого видного человека, как заместительница городского казначея, миссис Магнолия Дуайт-Хендерсон. Вообще говоря, во время лекционных туров я не люблю жить у незнакомых людей. Слишком часто мне приходится слышать: «Вы уже три недели мотаетесь по разным городам и наверняка ужасно устали, просто обессилели. Ну, у нас-то вы наконец отдохнете. Сегодня на ужине соберется всего сорок наших ближайших друзей, вы будете от них без ума. Такая тихая, расслабленная встреча с людьми, которые просто жаждут вас увидеть, а один даже читал ваши книги».

Печальный опыт подсказывал, что такое вполне возможно, поэтому я был несколько встревожен предложением Литературной гильдии отправить меня под опеку миссис Магнолии. Я ей позвонил, рассчитывая как-нибудь повежливее отказаться от этого варианта и остановиться в отеле. На том конце провода раздался сочный прочувствованный голос, какой мог бы принадлежать хорошо выдержанному портвейну, если бы он заговорил.

– Это резиденцья миз Магнолия. С кем я гаварю?

– Меня зовут Даррелл. Я хотел бы поговорить с миссис Дуайт-Хендерсон.

– Не атключайтесь. Я приглашаю ее к телефону.

После длинной паузы в трубке раздался запыхавшийся звенящий голос, словно из музыкальной шкатулки.

– Мистер Дурелл, это вы? С вами говорит Магнолия Дуайт-Хендерсон.

– Очень приятно, миссис Дуайт-Хендерсон.

– О боже, какой акцент… какой акцент! – заверещала она. – Я никогда не слышала ничего подобного. Это все равно что говорить с сэром Лоуренсом Оливье. У меня прямо мурашки по коже.

– Спасибо за комплимент, – говорю. – Я понял со слов Гильдии, что они чуть не выкрутили вам руки, чтобы вы меня приняли. Я не хочу навязываться и предпочел бы остановиться в отеле, чтобы не создавать вам неудобства.

– Неудобства? Мне? – взвизгнула она. – Ну что вы, мой сладкий, для меня такая честь принять вас у себя. Я не допущу, чтобы вы остановились в отеле, где не выметают пыль из-под кроватей и не выбрасывают окурки из пепельниц. Не могу нарушить законы южного гостеприимства. Я бы даже лектору-янки не позволила остановиться в отеле, хотя какие из них лекторы. Так, пустомели, как говорил мой отец, только он употреблял более крепкое словечко.

У меня упало сердце. Я понял, что мне не удастся отделаться от миссис Дуайт-Хендерсон, не нарушив законов южного гостеприимства.

– Вы очень добры, – сказал я. – Мой самолет приземлится в четыре тридцать, так что к пяти я буду у вас.

– Замечательно! Как раз к моему чаепитию. Каждый четверг ко мне приходят на чай пять моих близких подруг, и все просто умирают от желания с вами познакомиться.

Я с усилием подавил стон.

– Значит, увидимся в пять.

– Я уже сгораю от нетерпения.

Положив трубку, я отправился в аэропорт с недобрыми предчувствиями. Спустя два часа я уже был на самом Юге, в краю хлопка, черного горошка, сладкого картофеля… и, увы, Элвиса Пресли. Из аэропорта меня вез таксист-здоровяк, куривший огромную сигару такого же цвета, как он сам.

– Вы из Бостна? – спросил он не сразу.

– Нет, – говорю. – А почему вы так решили?

– Ак-сент, – коротко ответил он. – Ваш ак-сент.

– Нет, – говорю. – Я из Англии.

– Ишь ты. Из Англии, грите?

– Да.

– Как там крлева?

– Мне кажется, у нее все хорошо. – Уже хотелось поскорее перейти к тематике американского Юга.

– Да, – в задумчивости произнес он. – Крлева что надо. Баба с яйцами.

Я промолчал. К такому комментарию мне просто нечего было добавить.

Резиденция миссис Магнолии Дуайт-Хендерсон оказалась карликовым особнячком в колониальном стиле с белыми колоннами, поставленными плечом к плечу и увитыми пурпурной азалией, с ухоженным садом на пару акров. Парадная дверь была размером, наверное, футов двенадцать на четыре[10], а огромный медный дверной молоток сиял, словно охваченный огнем. Когда такси подъехало, эта прекрасная дверь распахнулась, и в проеме показался очень крупный и очень черный седовласый джентльмен во фраке и полосатых брюках. Он мог бы сойти за аккредитованного посла практически любой новообразованной страны. Сочный а-ля портвейн голос, который я запомнил по телефонному разговору, произнес:

– Мистер Дурелл, добро пжаловать в резденцию миз Магнолии. – И добавил: – Меня звут Фред.

– Очень приятно, Фред, – сказал я. – Вы позаботитесь о моем багаже?

– Все под контролем, сэр.

Таксист выгрузил два моих чемодана на гравийную дорожку и уехал. Фред посмотрел на них, как на мусор, портящий вид.

– Скажите, Фред, это ваш обычный костюм? – спросил я с неподдельным интересом.

Он с презрением окинул свой наряд.

– Нет. Но миз Магнолия решила, что я должен вас встретить в традицонном кстюме.

– Вы хотите сказать, что это традиционный для Мемфиса костюм?

– Нет, сэр, – с горечью ответил он. – Это традицонный кстюм в стране, откуда вы приехали.

Я вздохнул.

– Фред, сделайте мне одолжение, – сказал я. – Пойдите и снимите этот костюм. Я польщен тем, что вы его надели в мою честь, но я буду еще больше польщен, если вы его снимете ради меня и почувствуете себя свободнее.

Лицо его озарила улыбка. Как будто неожиданно подняли крышку рояля.

– Я так и сделаю, мистер Дурелл, – с благодарностью сказал он.

Я вошел в прохладный холл, где пахло полиролью, цветами и травами. Миссис Магнолия, стуча каблучками по паркету, вышла мне навстречу, такое шифоновое и душистое облачко дыма, позвякивающее драгоценностями, блуждающий огонек, синие глаза, как два блюдца, тонкая кожица на горле колышется, как знамя победы, символизирующее успешное долголетие. Мешки под глазами напоминали ласточкины гнезда, морщины на лице – тончайшую паутину, а волосы приобрели удивительный оттенок синий электри́к, какой появляется у многих американок, неохотно разменявших пятый десяток.

– Мистер Дурелл! – она стиснула мою руку в своих хрупких ладонях из куриных косточек и тонкого пергамента. – Рада вас приветствовать, мистер Дурелл, сэр. Для меня это большая честь.

– Для меня честь быть в этом доме, мэм, – сказал я.

Вдруг перед нами вырос Фред, как большая и зловещая черная туча на солнечном небе.

– Миз Магнолия, я сбираюсь снять этот кстюм, – объявил он.

– Фред! – воскликнула она в шоке. – Мне это решение не кажется ни мудрым, ни приличным.

– Мистер Дурелл сказал, что можно. – Фред выдал меня с потрохами.

– О? – удивилась миссис Магнолия. – Ну, тогда другое дело. Но мистер Дурелл, я уверена, не имел в виду, что ты снимешь костюм прямо сейчас. Во всяком случае не здесь, где тебя может увидеть двоюродная бабушка Доринда.

– Я это сделаю незметно, у себя в комнате, – с этими словами Фред нас покинул.

– Зачем ему понадобилось переодеваться? – недоумевала миссис Магнолия. – Знаете, чем дольше живешь с людьми, тем они сложнее.

Я почувствовал себя персонажем из «Алисы в Стране чудес». Со мной это всегда происходило, когда я приезжал в Грецию. Логика выбрасывается за борт, где она и плавает, пока не приходит время снова ее достать. Отличная тренировка для мозговых клеток.

– Мистер Дурелл, сладкий мой, – она сильнее сжала мою руку, – вам, наверно, смерть как хочется выпить.

– Хорошая идея, – сказал я. – Немного скотча и…

– Ш-ш-ш, – окоротила она меня. – Вас может услышать Фред. С тех пор как он второй раз женился и стал прихожанином Второй церкви откровения, он так ополчился на пьянство, вы себе не представляете. Твердит на каждом углу, что крепкие напитки развращают, и обвиняет всех в прелюбодеянии. Даже меня. Я готова признать, что в свое время была не прочь пофлиртовать, но мысль о прелюбодеянии даже не приходила мне в голову. Мистер Дуайт-Хендерсон этого бы не допустил. Он был за сохранение девственности.

Я понял, что даже «кровавой Мэри» мне не видать как своих ушей. Она привела меня в гостиную и сразу направилась к красивому бару.

– Выпейте. Напиток для слабеющего духа.

Она открыла бар, где, к моему великому огорчению, стояли только открытые бутылки кока-колы.

– Что вы желаете? – спросила она меня хрипловатым шепотом. – Водку, виски, бурбон, джин?

– Я бы не отказался от скотча, – сказал я дрогнувшим голосом.

Она провела пальцем по бутылкам, пока не остановилась на одной, потом ее понюхала, плеснула изрядную порцию в стакан, добавила туда льда и немного «Перье» и протянула мне.

– Лучшая кока-кола, – сказала она с улыбкой. – И Фред доволен.

Скотч был превосходный.

Я поднялся наверх, принял ванну, переоделся и стал спускаться на первый этаж, где меня ждало чаепитие.

Вдруг дверь, выходящая на лестничную площадку, открылась, и на пороге показался высокий, мертвенно-бледный мужчина в черном бархатном халате с алой тесьмой и в панамке.

– Сэр, какие новости? – поинтересовался он.

– О чем? – уточнил я.

– О войне, сэр, о войне. Это будет печальный день для Юга, если они победят, попомните мои слова. – Он вернулся в комнату и закрыл за собой дверь.

Заинтригованный, я потопал дальше.

– Мой дорогой! – Миссис Магнолия заключила меня в воздушные объятья из шуршащего шелка и головокружительных запахов. – Я так счастлива видеть вас в своем доме. И вы, я уверена, будете счастливы познакомиться с моими чудесными подругами.

Они подходили, как твари по паре к Ноеву ковчегу, и миссис Магнолия представляла их, как это делал бы в цирке церемониймейстер.

– Миссис Флоренс Фёзер-Коз – широко известная фамилия.

Когда они собрались вместе, я испытал такое чувство, словно ожила цветочная клумба и заговорила на незнакомом языке.

– Мариголд Наста…

Я кивнул, стараясь сохранять серьезность.

– А это миссис Меланхолия Дилайт[11].

Последняя мне сразу понравилась. Она была похожа на бульдога, которого по ошибке прокрутили в стиральной машине. И я понял: женщина, выжившая с такой фамилией, заслуживает мужской поддержки.

Да все они были особенные. Хрупкие, как останки, извлеченные археологами из египетской пирамиды, птички-щебетуньи, трепетные, как девушки на первом балу. Впрочем, справившись с ажиотажем по поводу моего пришествия, они вернулись к более привычному и непринужденному поведению.

– Вы слышали про Грей-хэма? – спросила одна.

Все тут же подались вперед, как стервятники, увидевшие, что лев готов оставить свою жертву.

– А что Грей-хэм? – с вожделением вопросил хор.

– Сбежал с Патси Донахью.

– Нет!

– Да.

– Нет!

– Да. И оставил чудесную Хильду одну с тремя детьми.

– Хильда была в девичестве Уотсон, правильно?

– Да, но у Уотсонов там все перемешалось. Старый дедушка Уотсон женился на Фергюсон.

– Ты о Фергюсонах, которые жили рядом с Мад-Айленд?

– Нет-нет, эти Фергюсоны из восточного Мемфиса. Их бабушка-шотландка вышла замуж за мистера Фергюсона, а их тетка – родственница Теллимаров.

– Старик Теллимар – это который совершил самоубийство?

– Нет, самоубийство совершил его кузен Артур, хромоножка. В четырнадцатом году.

Это было все равно что присутствовать при одновременном чтении вслух «Готского альманаха»[12] и «Светского календаря». Эти старые дамы могли выследить любого человека до пятого поколения и дальше с рвением гончих. Грей-хэм и его эскапада с Патси уже потерялась в генеалогических лабиринтах, как в хитросплетениях большой порции спагетти.

– Альберт, кузен Теллимара, женился на Нэнси Хендерсон, которая с ним развелась, после того как он себя поджег, – сообщила Меланхолия Дилайт.

Группа должным образом подхватила столь яркое заявление.

– Она одна из близняшек, такая рыжеволосая, с некрасивыми веснушками?

– Да, а их кузина вышла замуж за Бревертона, а потом в него стреляла, – подала голос миссис Мариголд.

– Ну и семейка. Пойду-ка я приготовлю чай, – сказала миссис Магнолия.

Вскоре она появилась с серебряным подносом, а на нем огромный серебряный заварной чайник, изящные фарфоровые чашечки и две серебряные пиалы – одна с кубиками льда, а другая с ломтиками лимона.

– Холодный чай в жаркий день – что может быть лучше? – Она положила ломтик и пару кубиков в чашечку и протянула мне.

Я ее принял, а про себя подумал: «Что они все на меня так смотрят, словно чего-то ждут?» Я сделал глоток и поперхнулся. Это был чистый бурбон.

– Ну как, нравится? – спросила хозяйка.

– Отлично, – признался я. – Надо полагать, его готовил не Фред?

– О нет. – миссис Магнолия улыбнулась. – Чай я всегда готовлю сама. Так всем спокойнее.

– Мой папа всегда говорил мне, что холодный чай хорошо действует на плоть, – несколько загадочно обронила миссис Мариголд.

– А помните Лиллибат? Она вышла за Губерта Крамба из тех Крамбов в штате Миссисипи, которые породнились с Остлерами, – подхватила тему миссис Меланхолия. – Так вот, она всегда ополаскивала лицо холодным чаем, и оно у нее было цвета персика, настоящего персика.

– А вот Руби Макинтош… из тех Макинтошей, которые приехали из Шотландии и породнились с Макиннонами, а старый Макиннон довел свою жену до могилы… она, кстати, в девичестве Тендерсон, а ее мать была таким мюмзиком[13] из Миннесоты… так вот, Руби всегда говорила, что для кожи лица нет ничего лучше масла американского ореха.

– Макинтоши – это которые породнились с Квинсерами? – полюбопытствовала миссис Магнолия.

– Да, дядя Руби женился на Квинсер, у нее было плоскостопие, а фигура как мешок с картошкой, – уточнила миссис Меланхолия.

Я решил вклиниться в эти генеалогические грезы.

– Миссис Меланхолия, откуда у вас такое красивое имя?

Она взглянула на меня с удивлением.

– Получила при крещении, – сказала она после паузы.

– И кто же его придумал?

– Мой отец. Он хотел сына.

Еще час прошел, словно в тумане из бурбона и мелькающих имен и фамилий. Наконец дамы поднялись, чтобы на нетвердых ногах отправиться по домам.

– А теперь, – обратилась ко мне миссис Магнолия после отзвучавших поцелуев и прощальных слов, – я поднимусь наверх, чтобы осмотреть вашу комнату.

– Но с ней все в порядке, – запротестовал я. – Замечательная комната.

– Я люблю все проверять лично, – зловеще произнесла хозяйка. – В свои восемьдесят девять Фред уже не так внимателен, как прежде.

– Ему восемьдесят девять?! – изумился я.

– А вы думали. – Она уже поднималась по лестнице. – Двадцать второго декабря ему стукнет девяносто.

Прежде чем я успел это как-то прокомментировать, на верхней площадке появился джентльмен в бархатном халате, помахивая большой острой саблей.

– Они подожгли Атланту! – закричал он.

– О боже, он опять смотрел «Унесенные ветром», – воскликнула миссис Магнолия. – Зачем только моя кузина подарила ему на Рождество эту чертову кассету!

– Они будут здесь с минуты на минуту, – предупредил нас человек с саблей.

– Позвольте вам представить моего двоюродного дедушку Рочестера.

– Ты все серебро спрятала? – поинтересовался он. – Поторопись.

Тут я вспомнил, что во время Гражданской войны южане старательно прятали свое фамильное серебро из опасений, что эти проклятые янки все разворуют.

– Да, мой сладкий, не расстраивайся. Я уже спрятала все серебро, – успокоила его миссис Магнолия.

– Они будут здесь с минуты на минуту, – повторил двоюродный дедушка Рочестер. – Мы будем сражаться до последнего солдата.

– Не расстраивайся ты так, – сказала она ему. – Меня заверил лично генерал Джексон, что они не сумеют взять Мемфис.

– Джексон? – с презрением отозвался он. – Я бы ему не поверил, даже если бы он сказал, что я Линкольн.

Мне показалось, что последнее замечание еще больше запутало ситуацию.

– Это были его слова. Ты ведь мне веришь?

– А вот ты мне не говорила, что я Линкольн. – Это прозвучало так, словно у дедушки Рочестера случилось озарение.

Тут он здорово меня напугал, взмахнув саблей, но потом ловко взял ее за лезвие и протянул мне вперед рукояткой.

– Вы будете часовым, – сказал он. – Разбудите меня в полночь или раньше, если потребуется.

– Сэр, можете на меня положиться, – сказал я.

– Мы должны драться до последней капли крови, – произнес он напоследок и хлопнул за собой дверью.

– Теперь мы можем проинспектировать вашу комнату, – радостно сказала миссис Магнолия. – Я бы на вашем месте спрятала эту дурацкую саблю под кровать. Если коты поднимут шум в саду, можно в них запустить этой штукой.

Дотошный осмотр комнаты ее полностью удовлетворил.

– А теперь я должна проверить холл, – сказала она.

– Холл? – удивился я.

– Где будет проходить ваша лекция, – пояснила она. – А то мало ли какое взаимнонепронимание может случиться. У одного бедняги слайды оказались перевернутыми, и все пошло наперекосяк.

– Да, хорошо бы такого по возможности избежать.

– Вы пока посидите в гостиной, попейте кока-колу в свое удовольствие. А я скоро вернусь.

Я сидел в гостиной, потягивая разбавленный бурбон и читая местную газету, когда на лестнице вдруг появилась пышнотелая старушка с ярко-голубой копной волос. Ее объемистый зеленый халат, весь прожженный сигаретами, казался отделанным кружевами. Она спускалась вниз, что-то напевая себе под нос, но тут увидела, как я встал ей навстречу, и испуганно вскрикнула.

– Спаси и помилуй! – Она схватилась за впечатляющую грудь.

– Простите, если я вас напугал, – говорю. – Меня зовут Даррелл. Я здесь пробуду пару дней.

– А, так вы англичанин, который прочтет нам лекцию. – она улыбнулась. – Очень рада. Двоюродная бабушка Доринда.

– Я польщен, мадам.

– Я за кока-колой, – сказала она, подплывая к бару. Там она обнюхала все бутылки, пока не нашла подходящую. – Возьму-ка я ее с собой. Мне очень жаль, что мой муж, мистер Рочестер, сейчас не с нами. Он ведет войну… такое хлопотное дело. Он выйдет сразу после победы, вот только никто не знает, сколько времени это займет. Я плохо разбираюсь в мужских забавах, но если человеку нравится, то почему нет, как вы считаете?

– Вы правы, мадам.

– Я надеюсь, он скоро появится. Впрочем, иногда война затягивается, – произнесла она туманно.

– Пожалуй, – согласился я с ней.

– Чувствуйте себя как дома. – Она смущенно улыбнулась и, прижимая к себе бутылку с кока-колой, уплыла наверх.

Немного обескураженный этой встречей, я подлил себе бурбона и, не найдя льда в холодильнике, отправился туда, где, по моим представлениям, обитал Фред. Он сидел в зеленом бязевом фартуке за кухонным столом с такой горой серебряной посуды, что у самого капитана Кидда округлились бы глаза.

– Чищу сребро, – последовало излишнее пояснение.

– Я вижу, – говорю. – Можно мне немного льда?

– Кнечно, сэр. Нет ничего хуже теплой кока-колы.

Он принес кубики и бросил в мой стакан.

– Да, сэр, хоршо жить в доме без крепких напитков. Вот разврат.

Он взял в руки серебряную посудину, в которой можно было бы купать младенца, и принялся ее полировать. Я осторожно потягивал свой бурбон.

– Садитесь, сэр. – он любезно выдвинул табуретку. – Отдохните.

– Благодарю. – Я сел, рассчитывая, что сильный запах алкоголя не долетит до его трепетных ноздрей.

– Вы религьозный? – спросил он. Посудина уже сверкала, но он продолжал ее натирать.

– Англиканская церковь.

– Вот как? Это в Англии, что ли?

– Да.

– Рядом с папой? – уточнил Фред.

– Нет, довольно далеко.

– Этот папа постоянно целует землю. – Он покачал головой. – И как только он не заболеет?

– У пап такая привычка, – объяснил я.

– Плохая привычка, – твердо сказал Фред. – Это негигинично. Мало ли кто там ходил до него.

Он принялся за поднос, на котором поместилась бы голова Иоанна Крестителя.

– Я не был религьозным, пока меня не спасла Черити.

– Черити? – озадачился я[14].

– Моя третья жена, – пояснил он. – Она привела меня в церковь Второго откровения, и я был спасен. Мне всё объяснили. Все наши беды от одной женщины.

– Это от кого же? – уточнил я в надежде, что не от миссис Магнолии.

– От Евы, от кого ж еще, – сказал он. – Алкоголь и прелюбдеяния – все от нее.

– А почему алкоголь от нее? – спросил я, а про себя подумал, что, если так, это Еве только в плюс.

– Яблоки, – пояснил Фред. – Древо познания – это же яблоня, а из чего, по-вашему, делают сидр? Это ж как надо напиться, чтобы вытворять такое!

– Вы о чем? – спросил я, совсем заинтригованный.

– Да совсем свихнулась, – убежденно сказал он. – Трезвая разве стала бы разговаривать со змеем? Нормальная женщина убежала бы и позвонила в полицию и пожарным.

Я тут же представил себе такую картину: пожарные машины и полицейские патрули окружают древо познания добра и зла в Эдеме.

– И что у нас перенаселение, тоже она виновата, я вам скажу.

– Почему? Ева не была многодетной матерью, – возразил я.

– А чем ее дети потом занимались? Чем они занимались, а? Прелюбдеянием, вот чем. Направо и налево. Вот и наплодилось столько народу. Говорю вам, прелюбдеяние и сидр – вот за что Господь их изгнал.

Должен признаться, это заставило меня совершенно по-новому взглянуть на грехопадение Адама и Евы.

– Если бы тогда был сухой закон, все могло сложиться иначе, – продолжил свою мысль Фред. – Но даже всеблагой Господь не в силах все предосмотреть.

– Пожалуй, – глубокомысленно изрек я.

Наши библейские изыскания, к сожалению, прервала хозяйка дома. Она ворвалась на кухню со словами, что в холле взаимнонепронимания не наблюдается и что сливки местного общества через час ждут моего выступления.

– У вас еще есть время на стаканчик кока-колы, – сказала она с напускной скромностью.

Мне кажется, с момента моего приезда в Мемфис я только и делал, что поглощал дьявольский напиток в огромных количествах, и все же я позволил себе перед выходом на сцену еще одно согревающее душу возлияние.

Моя лекция имела громкий успех. Боюсь, не столько из-за содержания, сколько благодаря моему ак-сенту.

– Иностранный ак-сент – это что-то, – признался мне потом краснощекий крупный мужчина с седыми висками. – Да, это что-то, сэр. Заслушаешься. Прямо как у этого… как его… Уильяма Шекспира.

– Спасибо.

– Никогда не думали о том, чтобы переселиться на Юг и стать американцем? С таким ак-сентом вас бы здесь встречали на ура.

Я ответил, что мне это лестно. Такая мысль не приходила мне в голову, но теперь будет о чем подумать.

Наутро, страдая, стыдно признаться, от похмелья из-за злоупотребления южной гостеприимностью, я спустился, держась за перила, к завтраку и застал всю компанию за полированным столом, на котором серебряная посуда сверкала, как горный ручей, а прислуживал, естественно, Фред.

– Вот, – обратилась ко мне двоюродная бабушка Доринда. – Это мой муж мистер Рочестер.

– Мы знакомы, Доринда, – сказал супруг. – Этот галантный джентльмен вчера вечером помог мне отбиться от банды бунтовщиков-янки.

– Видимо, это пошло на пользу вам обоим, – сказала она. – Я считаю, хорошо, когда у людей есть общие интересы.

– Как вам спалось? – проигнорировала их хозяйка.

– Прекрасно, – сказал я.

Фред предложил мне скромный южный завтрак: шесть ломтиков бекона, свежего и пахучего, как осенние листья, четыре яйца, поблескивающие, словно новорожденное солнышко, восемь тостов со сливочным маслом и дрожащая сверкающая горка лимонного джема.

– Я хочу послушать последние новости. – Дедушка Рочестер поднялся и поглубже запахнул халат.

– Ты к обеду спустишься или все еще будешь воевать? – поинтересовалась бабушка Доринда.

– Мадам, войну нельзя свернуть раньше времени, – сурово заметил ей дедушка Рочестер.

– Это я понимаю. Просто хотела уточнить насчет мороженого.

– Женщина, есть вещи поважнее, чем мороженое… Ванильное или клубничное?

– Клубничное.

– Две ложечки и ореховый пирог. – С этими словами Рочестер нас покинул, а Доринда отправилась на кухню.

– Я совершенно не понимаю, куда мы идем, – сказала хозяйка, просматривая местную газету. – Они собираются сделать мэром ниггера.

Я покосился на дверь, за которой только что скрылся Фред.

– Если вы хотите знать мое мнение, нами правит кучка белых отбросов и ниггеры, серьезно вам говорю, кучка белых отбросов и ниггеры, – сказала она, отпивая кофе.

– Миссис Магнолия, – заговорил я, – принимая во внимание нынешнюю чувствительность черного населения, вы считаете благоразумным вести такие разговоры, когда вас может услышать Фред?

– Какие разговоры? – спросила она, поднимая на меня округлившиеся от удивления глаза.

– Ну, ниггеры и все такое.

– Какой же Фред ниггер! – сказала она возмущенно.

У меня мелькнула мысль, что она, может быть, дальтоник.

– Мой прадед купил его дедушку в тысяча восемьсот пятидесятом году, – продолжила она. – У меня сохранилась расписка. Фред здесь родился. Он не ниггер. Он часть семьи.

И тут я сдался. Видимо, мне не понять южный менталитет.