Глава 5 Цепная реакция 1997, Оренбург Практические занятия по химии проводили во внутреннем дворике университета, в отдельном одноэтажном здании, снаружи похожем на склад. Здесь стояли длинный стол для опытов и шкафы с открытыми полками, которые были заставлены склянками с растворами реактивов, банками с сыпучими веществами, мерными цилиндрами, штативами, толстыми книгами с тяжелым запахом сырости. В кабинете было тесно, холодно и темно: крошечные окна со старыми деревянными рамами пропускали мало солнца, а лампы давали слишком тусклый свет. Но студенты любили сюда ходить — тут разрешалось свободно перемещаться и разговаривать. Преподавательница Лариса Павловна, сухая и строгая на лекциях, здесь совершенно преображалась. У нее был крючковатый нос, и, когда она смешивала разные вещества, казалось, что Баба Яга варит свое колдовское зелье. Она куталась в старый клетчатый плед и, если кто-то путал пробирки или Вовка-матершинник пытался лизнуть таблетку сухого спирта, трясла седой головой — то ли от смеха, то ли от возмущения. Ее маленькие глазки зыркали то на одного, то на другого из-за стекол очков и с живостью, даже как будто с коварством, наблюдали за реакциями: химическими — внутри дымящихся колб, восторга или испуга — на лицах студентов. Быстрее всех выполнял задания всезнающий Кондратьев, второй обычно была Румия, и Лариса Павловна почему-то именно ее просила помочь другим, если у тех что-то не получалось. Иногда она резко спрашивала: — Что такое цепная реакция? Румия поначалу запиналась, потом выдавала смелее: — Это реакция, в ходе которой исходные вещества вступают в цепь превращений с участием промежуточных активных частиц. Лариса Павловна прищуривалась, и было непонятно, довольна она или нет. На лекциях Румия сидела далеко от преподавателей и, когда они что-то спрашивали, обычно знала ответ, но стеснялась выкрикнуть его на всю аудиторию и проговаривала себе под нос. Иногда кто-то более шустрый громко повторял ее слова и перехватывал похвалу. Одногруппница Бота возмущалась потом в столовой: — Ну почему ты говоришь так тихо?! Покажи, что мы тоже не халям-балям [51]! Молчаливая Ира согласно кивала. Под «мы» Бота подразумевала «сельские». Им всем хотелось говорить красиво, как местные городские, вставляя «по моему мнению», «на первый взгляд», «важно подчеркнуть», свободно жестикулировать и спорить с преподавателями. Но пока они тоже не решались и молча ждали, когда им дадут слово. Иногда казалось, что мозг, как исписанная тетрадка, переполнился новыми терминами и студенческими приколами. В нем, как вещества в колбе, смешались принцип Паули, правила Зайцева и Марковникова (причем последний писался через «а»), знание о том, какие джинсы модные и как на один талон в столовке умудриться взять второе и суп. Даже хлеб в Оренбурге называли по-другому. В поселке можно было сказать: «Одну булку белого, две серого», — и продавец понимал. Белый ставили на стол, а серый, горячая корочка которого часто сгрызалась до прихода домой, замачивали в помоях и отдавали курам или телятам. Иногда папа привозил хлеб «Карл Маркс». Румия поначалу думала, что так его называли из-за пышной «бороды»: он был круглый с наплывом. Но все оказалось куда прозаичнее: хлеб продавали приезжие из совхоза имени прославленного немца. В оренбургских магазинах серый хлеб называли черным и продавали несколько его разновидностей: дарницкий, столичный, ржаной, деревенский, крестьянский… Он не был подписан, но люди откуда-то знали эти названия. Попав в хлебный отдел в первый раз, Румия попросила булку и получила булочку с маком. На следующий день она полчаса простояла в магазине, боясь снова назвать что-то не так. — Кирпичик, — сказала бабулька с авоськой. Ей дали обычный белый хлеб. — Один, — указал на батон толстый мужчина. Когда подошла очередь Румии, она не смогла ни выдавить из себя так же непринужденно «кирпичик», ни ткнуть пальцем, и проговорила: — Этот… Один. — Какой? — Вон… тот… — Девушка, язык проглотили? — Кирпичик! И, схватив белый хлеб, поспешила выйти. По выходным они с Ботой и Ирой отправлялись в библиотеку имени Крупской — готовиться к занятиям по истории. Потрепанные редкие книги с собой не давали, приходилось часами сидеть в библиотеке, выписывая в тетрадь важные даты и факты. При этом три понедельника подряд Румия робела поднять руку, не уверенная в том, правильно ли все поняла. Только на четвертый, когда никто не ответил и Бота ткнула ее локтем, Румия отчеканила тему и получила удовлетворенный кивок преподавателя и долгожданное «пять». В один из теплых дней бабьего лета Румия ждала после института автобус. Подошла симпатичная девушка в берете. — Тоже из педа? — спросила она, кивнув на пакет с учебниками. — Да. И ты? — И я, — улыбнулась девушка. — Первокурсница? — Ага. Разговор завязался легко, и вот Румия уже рассказала новой знакомой Рите про неожиданную двойку по ботанике — никто не сказал, что домашнюю работу записывают на листочке и вешают на стену, вот и не выучила. Посетовала, что задерживают стипендию, а Рита в ответ рассказала смешной анекдот. В автобус вошли вместе, протиснувшись между других пассажиров. Румия поставила тяжелый пакет на пол, между ног. Сумочка болталась на правом плече. Смеялись и разговаривали всю дорогу. Когда водитель резко притормозил и она чуть не упала, Рита помогла удержаться. На остановке возле общежития она попрощалась. — А ты не в общагу? — с сожалением спросила Румия. — Нет, сегодня в другое место! — До завтра! Запомнила номер моей комнаты? — Да-да, жди в гости! Румия, улыбаясь, направилась к общежитию, думая, что Рита может стать ей подругой. — Девушка, у вас сумку порезали! — крикнули сзади. Румия остановилась и увидела, что из сумочки снизу торчит носовой платок. На дне, как улыбка Квазимодо, зияла прорезь, сквозь которую вывалились ручки и зеркальце. Румия, присев на корточки, стала собирать все в пакет. Кошелька не было. Пропал студенческий проездной. Она долго сидела, как будто ее стукнули лопатой по голове, пока кто-то не тронул ее за плечо. Это была Наташа. — Что с тобой, Румия? Узнав о происшедшем, она спросила: — Кто был рядом? — С девчонкой одной познакомилась. Из универа. — Ты ее раньше видела? — Нет. — Это она! — Что? — Украла! — Да ну, нет! Она все время со мной разговаривала. — Тогда подельник. А эта гадина тебя отвлекала. В голове пролетели картинки. Она идет к остановке. Девушка в коричневом берете — Рита — разговаривает с парнем. Подходит. Совпало, не может быть. — Она сказала, что живет в 959-й комнате. — Такой в общаге нет. — Наверное, я перепутала номер, завтра найду ее в универе. Наташа развела руками. — Девчонки, прикиньте, Румие порезали сумку! — сообщила она с порога соседкам по комнате. — Умеет находить проблемы, чего уж, — усмехнулась Алена. — Ко мне за три года ни разу никто не залез. — А мне резали на первом курсе, — вздохнула Наташа. — Надо держать ее вот здесь, в ногах, — она взяла сумку в руку, опустила ниже колен. — Туда не дотянутся. — Я хоть где буду держать, у меня не порежут, — сказала Алена. — Это вы вечно в облаках витаете. Таня не оторвалась от учебника. Румия рассматривала сумку, размышляя, можно ли ее зашить, но дерматин был слишком плотным. Алена надела фартук с подсолнухами, посмотрелась в зеркало и эффектно прошлась по комнате: — Ладно, хватит траурные лица строить, я буду делать печеньки. — Ура! — подпрыгнула на кровати Наташа. — У тебя такие вкусные получаются! — Губы только не особо раскатывайте! Ко мне гость придет. — Оу, — сделала кокетливое лицо Наташа. — Коля или Степан? — Только не шуметь тут, — отозвалась Таня. — Сидите на кухне. У меня контрольная завтра, и у вас, между прочим, тоже! Коля оказался симпатичным парнем с улыбкой Гагарина, ростом ниже Алены. Все, кроме Тани, уселись пить чай с печеньками и шоколадкой, которую он принес. — А Румия тоже из Казахстана! — сказала Наташа. Алена недовольно на нее глянула. — Да ты что! Откуда? — Коля развернулся к Румие. — Из-под Актобе. — А я из Мартукского района! — Серьезно? — Қал қалай? [52] Румия заулыбалась, ей даже захотелось обнять Колю, как родного брата, но она сдержалась и только сказала: — Жақсы! [53] — Что калякаете, непонятно! — надула губки Алена. — Это неприлично, может, про нас что-то плохое говорите? — Да просто спросил, как дела, — пожал плечами Коля. — Только в поселке и были настоящие друзья. Как уехал, так больше и не ездил туда, — он взял печеньку. — Ой, — воскликнула Румия. — У меня же есть курт! Будешь? — Давай! Она достала из верхнего шкафчика пакетик и протянула. — Офигеть! Спасибо! — положив печенье, Коля откусил курт. — М-м-м. — А меня за печенье кто поблагодарит? — снова надула губы Алена. — Вкусно! — в один голос сказали все. Наташа осторожно лизнула курт и запила чаем. — Ну так, можно погрызть. Алена поморщилась: — Фу, как такое едят? Коля стал задумчивым, разговор не клеился. — Ладно, я пошел! На работу надо заскочить, — он встал. — Румия, приятно было с тобой познакомиться! Алена вышла в коридор за ним. — Интересно, они целуются? — мечтательно сказала Наташа, убирая со стола чашки. Румия накрыла печенье салфеткой. Алена пришла через полчаса, сразу зашла в ванную. Вышла с опухшими глазами и, проходя мимо кровати Румии, пнула ее тапку. — Терпеть не могу тихонь, которые строят подляны, — сказала она. Румия удивленно посмотрела на нее, взяла книжку и отвернулась к стене. — Ничего, у нее еще один ухажер есть, — усмехнулась Наташа, когда Алена с Таней ушли проверять почту. — Зануда такой, зато из семьи профессора. А Коля обычный, на машзаводе работает. Жалко, что она ему голову морочит. Сразу видно, городская. Она же из Орска. Кстати, Коля тебе понравился? — Да, хороший. А почему Алена на меня обиделась? Я ничего не поняла. Из-за курта, что ли? Наташа усмехнулась. — Да у нее вечно другие виноваты, не обращай внимания. — Ну ладно, если она его обманывает, значит, так ей и надо. — Слушай, у тебя деньги хоть есть? А то могу одолжить. — Есть, — Румия незаметно потрогала грудь и нащупала скрученные купюры на прежнем месте. — Ну хорошо! Тогда давай танцевать! Наташа включила магнитофон и встала. Румия следом. Они замахали руками, переставляя ноги, а в какой-то момент стали кружиться. Когда музыка остановилась, расхохотались и только тут увидели, что за ними наблюдает неслышно вошедшая Таня. Что-то похожее на удивление или зависть мелькнуло на ее лице и тут же исчезло. — Тебе телеграмма! — сказала она и бросила на подушку бумагу. Румия схватила лист, и перед глазами запрыгали печатные буквы: «Оренбург, Пролетарская… Сеитовой Румие». Она опустила взгляд ниже: «Казахстан… Кадырова Зейнеп». Абика! В телеграмме сообщалось, что на 25 сентября, 18 часов, назначены телефонные переговоры. Это был завтрашний день. 53. Хорошо! 52. Как дела? 51. Здесь: не лыком шиты, не так просты, как кажется.

Глава 6 Папина родня 1988, Байганинский район — поселок П. под Актобе — Ж-ж-ж! Муха села на нос, и Румия смахнула ее. — Ж-ж-ж-ж! Когда это кончится! Вставать и ловить лень, да и не видно ничего в такой темноте. Рядом никого, здесь рано встают даже дети, и Румия обычно утром выходит из юрты последняя. Муха коротко зажужжала и затихла. — Ш-ш-ш! — раздалось едва слышно. Стало тревожно. Возле ног опять зашипело. Румия приподнялась на подушке и замерла. Душный воздух юрты давил со всех сторон. По голени медленно ползло что-то шершавое и холодное. Румия затаила дыхание, боясь шевельнуть ногой. Когда «это» перестало ее касаться, она вскочила и выбежала из юрты, на входе перепрыгнув через серую змею длиной с ее руку, и закричала: — Папа! На улице было светло, у костра крутились мальчишки. Они подлетели за пять секунд. — Жылан! [54] Старший схватил лопату, лежавшую на земле, и перерубил змее голову. Тонкое, как веревка, тело продолжало извиваться, и он стукнул его острием лопаты еще раз. Пару раз шевельнувшись, змея застыла. Румия со страхом разглядывала задравшиеся чешуйки, струйку темной крови и круглые желтые глаза с продольным зрачком. — Жылан! — радостно закричали мальчишки и стали топтать змею. Румию затошнило, картинка перед глазами качнулась и начала гаснуть, как в экране старого телевизора. Очнулась в юрте, когда ей брызнули водой в лицо. Вбежал папа: — Не укусила? — Все нормально, — сказала Салтанат. — Я хочу домой! — захныкала Румия. — Здесь ужасно! — Румчик, ну ты что, — попытался успокоить ее папа. — Это уж, он не ядовитый. — Жоқ, улы жылан! [55] — мотнул головой Алтынбек, и Салтанат шикнула на него, сверкнув глазами. — Когда мы уедем? — всхлипнула Румия. Папа положил ее голову к себе на колени и погладил. Алтынбек достал из кармана сломанную печеньку, протянул. Салтанат, прятавшая сладости в сундуке и выкладывавшая их только перед гостями, грозно взглянув на сына, шлепнула его по спине тряпкой. Он притворно заохал. Румия улыбнулась. Увидев это, все стали ее смешить. Старший сделал сальто. Младший надул голый живот и щеки. — Машина келдi [56], — средний мальчик надавил ему пальцем поочередно на обе щеки, — сигнал бердi [57], — он нажал на нос, и малыш резко выдохнул: — Пф-ф-ф! Остальные захохотали. — Ту-у-у, мыналар құтырып кеттi! [58] — проворчала Салтанат. Папа посадил Румию на плечи и понес на улицу. — Ерке қыз [59], — раздался вслед голос Салтанат, и в нем послышалась то ли досада, то ли грусть. — Ну, куда пойдем, Руми, моя принцесса? — сказал папа. — Да куда тут идти? Ничего нету! — Как ничего? — весело закричал папа и побежал так быстро, что Румия крепко ухватилась за его шею, боясь свалиться. — А речка? А ручей! А бескрайняя земля! Здесь можно бежать три года. — И никого не встретить… — А вот это ты зря! В то же мгновение, как в сказке, раздался гудок — и вдалеке возникли пыльное облако и грузовая машина. Встречать новых гостей сбежался весь аул. Когда грузовик остановился, с одной стороны кабины спрыгнул водитель, с другой — женщина, одетая по-городскому, в платье, шляпке и босоножках, а также мальчик примерно возраста Румии, худенький, в модных шортах и кедах, с ежиком темных волос. Дети вытаращились на них как на инопланетян. Здесь обычно донашивали одежду старших, пока она не становилась непонятного фасона и цвета. У мальчика было замученное лицо, но, отряхнув с шорт пыль, он точно сбросил с себя усталость. Надел кепку, сунул руки в карманы и, подняв подбородок, уверенно оглядел окружающую толпу, как полководец осматривает войско перед битвой. Вскоре выяснилось, что гости приехали к чабану Габидулле и нового мальчика зовут Аслан. Пока их угощали кумысом и чаем в юрте, местные мальчишки, сев на корточки неподалеку, стали что-то горячо обсуждать. Папа ушел помогать резать барана на бешбармак, Румия примостилась с альбомом на расстеленную кошму в тени. Подошла Кызгалдак — красивая девочка, которая не дразнила ее вместе с другими. Она с любопытством посмотрела на изображение городской женщины в шляпе и поцокала языком: — Күшті! [60] Румия предложила нарисовать ее, и Кызгалдак с готовностью села позировать, перекинув на грудь две черные косы, переплетенные шерстяными нитками. На бумаге возникли глаза в форме косточки чернослива, маленький нос, пухлые губы, уши с круглыми золотыми сережками. В это время городской мальчик вышел из юрты с подростком Момышем, племянником Габидуллы. — Куда идем? — деловито спросил Аслан, проходя мимо девочек. — Күресемiз! — с хитрой улыбкой сказал Момыш и, задрав майку, почесал живот. Слово было похоже на «көрiсеміз» — «поздороваемся». — Они идут знакомиться? — спросила Румия у Кызгалдак. Та кивнула, прыснув в ладошку, и стала внимательно наблюдать за ними. Румия тоже перестала рисовать и ждала, что будет, держа карандаш. Со стороны мальчишек раздался одобрительный гул. Аслан протянул каждому руку. Момыш показал пальцем на головастого мальчика лет двенадцати и, когда тот встал, приставил его к Аслану, ладонью сравнив их рост. Они были примерно одинаковые, только местный раза в два шире. Момыш одобрительно кивнул. Местный встал напротив Аслана, чуть наклонившись вперед, и растопырил ноги и руки. Мальчишки засвистели и начали громко считать: — Бес, төрт… [61] Местный смотрел на Аслана в упор. Тот недоуменно вертел головой, как бы спрашивая, что делать. — Үш, екi, бiр! [62] Толпа заулюлюкала. Девочки встали и подошли ближе. Местный обхватил Аслана и мгновенно бросил через бедро в песок. Пацаны восторженно закричали, размахивая руками и подпрыгивая. Аслан вскочил, отряхнулся и возмущенно обвел всех взглядом. Румия посмотрела на Кызгалдак. Та пожала плечами. Момыш почесал затылок и жестом позвал следующего соперника, лет десяти, чуть ниже, но достаточно крепкого. Аслан напрягся, сжал зубы — и через минуту снова полетел в песок. Зло сплюнув, он вытер губы и сделал несколько шумных выдохов носом: видно, туда тоже залетели песчинки. На третий раз напротив поставили Боранбека, который был ровесником Аслана, при этом доставал своей макушкой ему только до подбородка. Они схватились, и Аслан попытался перевернуть его, но цепкий и жилистый противник не поддавался. Наконец, улучив момент, он сделал подсечку и бросил Аслана. Тот вскочил и врезал сопернику кулаком в нос. По растерянному лицу Боранбека потекла кровь. — Э-э-э, — возмутилась толпа. — Болмайды! [63] Аслана окружили и начали что-то орать. Кызгалдак, закусив кончик косы, переводила взгляд то на одного, то на другого. Из юрты выскочила городская женщина и стала кричать. Румия хотела побежать за папой, но тот вышел сам. — Хорош! — раздался его зычный голос. На следующий день Кызгалдак рассказала Румие, что мальчишкам запретили бороться с новеньким, а Момыш получил от деда кнутом по заднице. Румия потихоньку привыкала к жизни на жайлау. Она стала понимать многие слова, могла и сама сказать что-то простое на казахском, подружилась с девочками, дразнила с ними — «Айман, көтенде жылан! [64]» — вредную молодую женщину, отгонявшую их от казана с бауырсаками, ела курт с заполненной насекомыми крыши, перестала бояться верблюдов и полюбила куырдак [65] из сайги и кумыс. Только вечером скучала по абике и маме. Хотелось рассказать им, как она научилась спасаться от жары, надевая на шею мокрый платок, и показать белую кобылицу, у которой под ноздрями такая мягкая кожа. Мама ехать на жайлау не захотела: сказала, что это не отдых, потому что она не может спать в юрте и не переносит жирную еду. Они с папой из-за этого даже поссорились. У Румии появился друг — приезжий Аслан. Оказалось, он из поселка со смешным названием Птичка и тоже почти не понимает казахский. Они часто разговаривали, сидя у ручья. Красотка Кызгалдак сначала дулась и обзывала их «тили-тестом», а потом попросила говорить с ней по-русски медленно и, даже если не все понимала, смеялась и охала над байками Аслана вслед за Румией. Новая история у их товарища была припасена на каждый день. Он рассказывал про кафе-мороженое в городе, про белого козленка, который запрыгивал ему на плечо, про огромное, как море, Актюбинское водохранилище, которое он якобы переплывал. Сегодня девочки слушали, как дядя взял Аслана на лошадях в степь, где на баранов напали волки. Мужчины помчались их отстреливать, а его оставили одного в овраге. — И ты не боялся? — спросила Румия, заглядывая в глаза Аслана с короткими пушистыми ресницами. — Ну, немного, — он горделиво приподнял голову. — Волки ведь могли и на меня напасть. Но я схватил палку и готовился с ними драться! Кызгалдак уважительно посмотрела на него и угостила припрятанной в кармане карамелькой. На следующий день аул перекочевывал на другое жайлау, где росло больше зеленой травы. Румию усадили между горбами старой верблюдицы, которая шагала медленно и выглядела спокойной. На других верблюдах, навьюченных поклажей, уже сидели дети и женщины. Мужчины ехали верхом: им нужно было перегнать на новое место стадо коров и отару овец. Позади с лаем бежали собаки, но никто не обращал на них внимания. Когда переходили овраг, папа взял верблюдицу за веревку и пошел рядом. Та опустила голову и встала на крутом склоне почти вертикально. Румия боялась скатиться по длинной мохнатой шее прямо в овраг. Закрыв глаза, она вцепилась в шерсть. Верблюдица медленно переставляла ноги, и с каждым шагом сердце Румии стучало громче. Когда достигли дна, она выдохнула. Но скоро начали подниматься, и стало страшно, что верблюдица упадет назад. На новое стойбище приехали ночью. Измученная дорогой Румия уснула, как только папа взял ее на руки. Утром дети побежали осматривать окрестности. Рядом располагался аул с саманными домами, а на его краю — большая цистерна, откуда черпали ведрами воду, взобравшись наверх по железной лестнице. Румия увидела внутри цистерны мертвого воробья. Салтанат, к которой она прибежала с криками, спокойно взяла шумовку на длинной ручке, выловила птицу, выбросила ее и, как ни в чем не бывало, зачерпнула воду для чая. На следующее утро Румия увидела, что верблюды засовывают в цистерну длинные шеи и пьют. Аслан тоже привык к аульской жизни, почернел и катался с мальчишками на ишаках или крутил хвосты молодым бычкам: кто сильнее схватится и дольше удержит, пока телок брыкается. Правда, кеды не снимал, как и Румия сандалии. — Здесь рождаются с подошвами толще, чем у нашей обуви! — смеялся он. Аслан любил подшучивать над Кызгалдак. Однажды рассказал, как сделать белую, как у Румии, кожу: надо намазать қаймақ [66] и лежать целый день в тени. Кызгалдак мазалась три дня, но потом рассердилась и сказала, что и так красивая, а Румия похожа на пятнистую бледную рыбу. Иногда в поселок заезжала автолавка — грузовая машина, с которой торговали одеждой, игрушками и домашней утварью. Аулчане сбегались к ней и выстраивались в очередь. Папа говорил, что здешние чабаны иногда получают премии по тысяче рублей. Румия, глядя на мужчин в истрепанной одежде и их чумазых детей, была уверена, что он, как обычно, шутит. Теперь они почти не смотрели на небо и не разговаривали вечерами: папа чаще играл в карты и пил водку с другими мужиками. Иногда приезжали городские и обыгрывали местных, увозя с собой много денег. Папа ругался: «Шулеры! Опять накололи!» — и просил ничего не говорить маме. В последние недели стало скучно. Аслан уехал, Кызгалдак загрустила и перестала приходить. Зато Салтанат теперь чаще разговаривала с Румией, научила ее раскатывать тесто на бауырсаки и ласково называла Ерке қыз. Салтанат ходила все медленнее, часто садилась и поглаживала живот, выпирающий под халатом. Однажды утром в пятницу она испекла лепешки шелпе́к и позвала Румию. Пока Салтанат наливала чай, лицо ее было задумчивым. Румия усадила рядом Гюлярэн. — Подари мне куклу! — попросила вдруг Салтанат, подавая пиалу. — Зачем вам? — удивилась Румия, отставила кесе и взяла Гюлярэн в руки. — Я загадала: если подаришь, у меня родится дочка. Румия поперхнулась. Салтанат похлопала ее по спине и грустно сказала: — Так и знала, что не дашь. Они долго сидели молча. — Давайте лучше я нарисую вам девочку, — наконец произнесла Румия. — Хорошо! — обрадовалась Салтанат. — Ты красиво рисуешь. — А вы научите меня песне? — Какой? — на этот раз удивилась Салтанат. — Не знаю, казахской. Как папина мама пела. — Ну… ладно. — Только никому не говорите, это будет наш секрет! — Румия протянула палец, и Салтанат дотронулась до него в знак согласия. Через две недели папин отпуск подошел к концу. Накануне отъезда вечером все собрались в юрте дедушки. Поели бешбармак, выпили наваристую сорпу с сузбе́ [67] и черным перцем. Румия встала и, смущаясь, сказала: — А у нас сюрприз! — Какой же? — папа привстал с подушки. Румия подошла к сидящей Салтанат, взяла ее за руку, и они запели песню о красавице Камажай, по которой тоскует влюбленный в нее жигит. Румия сначала смотрела под ноги, затем потихоньку перевела взгляд на папу — он слушал с серьезным видом, — потом на ата — тот улыбался, трогая редкую бородку, — и Ерсаина, восхищенно смотревшего на жену. Мальчишки пораскрывали рты, а Кызгалдак, пришедшая проститься, тихонько подпевала, покачиваясь в такт. Песню подхватили женщины, и даже ата начал шевелить губами. Только папа так и сидел неподвижно. Румия закрыла глаза и представила, как кружится по юрте, поднимается к шаныраку [68], а в конце взлетает в чистое голубое небо. Когда песня закончилась, она вернулась в оглушающую тишину. Через несколько секунд все захлопали. — Кел, айналайын [69], — подозвал ее ата и поцеловал в лоб. Люди оживились, гладили ее по голове, хвалили: «Жарайсың [70]», целовали, вытаскивали из карманов припрятанные карамельки или монеты. Румия подошла к папе. Он крепко обнял ее, но так ничего и не смог сказать. Уезжали рано утром. Проводить вышли все. Ата протянул Румие сто рублей: — На, мороженое купишь. — Это много! — сказала она и оглянулась на папу. — Бери, у аташки денег целый сундук, — засмеялся тот. Старенькая аже принесла мешочек из ткани, наполненный куртом. Девочки обнялись с Румией, мальчишки вдруг застеснялись и опустили глаза. — Эх, еще бы чуть-чуть побыла — и қазақша судай [71] говорила б, — улыбнулся Ерсаин. Салтанат поехала в город с ними, чтобы показать пятилетнего Коянбека докторам: он сильно хромал. Она теперь везде таскала с собой сложенный вчетверо рисунок девочки, иногда доставала его из кармана и гладила. Ехали снова на КАМАЗе, набившись в кабину, потом в душном плацкарте. С вокзала пришли в семь утра на остановку и долго ждали автобус. Румия, снова услышав русскую речь, заволновалась. Казалось, она забыла, как правильно говорить, — но ей хотелось запомнить и казахские слова, которые успела выучить. Когда въехали в поселок, Румия спрыгнула с места, помогла Салтанат с сумкой и взяла за руку Коянбека. Тот крутил головой по сторонам, когда они шли по центральной улице, мимо ярко-желтого магазина, и удивлялся: — Мә-ә-саған! [72] Показалась крыша их дома. Румия еле сдержалась, чтобы не побежать первой. Мама развешивала белье во дворе спиной к ним. Папа приставил палец к губам, тихонько открыл калитку и стал подкрадываться. Мама, что-то почувствовав, обернулась. Румия бросилась к ней. Папа сжал обеих в объятьях. Мама расцеловала Румию в щеки: — Как выросла, доченька! А загорела! Румия от избытка чувств не знала, что и сказать. Мама высвободилась, чтобы поздороваться с Салтанат, и посмотрела на запылившиеся ноги Коянбека: — Господи, какие черные! — сказала она своим привычным голосом. — Давайте в душ! Душ стоял во дворе, в дощатой кабине, прикрытой клеенчатой занавеской. Румия пошла первой. Скинула одежду, сандалии, встала на плоские теплые камни и повернула кран. Из бака сверху полилась горячая вода. Наконец-то можно было помыть голову шампунем — в ауле обходились хозяйственным мылом, от него волосы делались жесткими и плохо расчесывались. Мама принесла полотенце и чистое платье, сама вытерла Румию, одела и снова расцеловала в щеки. — Ну, как там в ауле? — Хорошо, — сказала Румия и попробовала на вкус это слово. Кажется, она произнесла его так же, как раньше. Дома ждала абика. Она суетилась, без конца говорила про пирог с капустой, который не успела сделать к их приезду, спрашивала про жайлау, а потом, наконец, села за накрытый по торжественному случаю в зале [73] стол и погладила Румию по руке. — Абика, мен сені сағындым [74], — прижалась та к ней и тут же почувствовала себя неловко. — Жаным, солнышко мое! Аул пошел тебе на пользу! — абика пододвинула яблоки на плоском блюдце. — Почистить тебе кожуру? Салтанат стеснялась и все время пыталась встать, чтобы помочь. — Да сама справлюсь! Напашешься в ауле, — мама мягко усадила ее, когда та попыталась поднять чайник. — Сиди уж со своим животом! Стали есть борщ. Папа рассказывал про поездку: — Там одна женщина из аула что учудила! Сидит в туалете, а проводница не посмотрела, закрыла на станции дверь. Эта кричит: «Көмектесіңіздер! Біреу мені өлтіргісі келеді! [75]» Ой и поднялся шум-гам! У Румии от смеха болели щеки. — Пап, а расскажи про баклажаны! — Заехали мы с Ерсаином в райцентр, к начальнику станции. Аязбек со мной. А у них все как у нас: макароны по-флотски, салат из огурцов с помидорами, цивилизация, в общем. Аязбек увидал у них в огороде баклажаны и спрашивает: —Мынау ет өсіп жатыр ма?! [76] Все снова захохотали. У мамы блестели глаза, она подкладывала папе треугольные манты, а он продолжал: — Сижу в Карауылкелды у начальника железной дороги, слышу, там какой-то франт по телефону говорит: «Ты не представляешь, Степаныч, в этом Учкудуке живут по московскому времени и играют в покер, а я постоянно остаюсь в дураках!» Мама вытерла выступившие от смеха слезы. — А почему по московскому, у нас же два часа разница, у них разве нет? — спросила она папу. — Там станция — на железной дороге время всегда по Москве. Когда абика пошла проверять пирог в духовке, папа сжал мамину руку: — Я тоже соскучился! Румия улыбнулась и выскользнула в кухню. 68. Деревянный обод с решетчатой крестовиной, фиксирует отверстие на верху юрты, предназначенное для освещения и вывода дыма; символ семейного благополучия и мира. 67. Подсоленный кисломолочный продукт. 66. Сметана. 75. Помогите! Убивают! 74. …я по тебе соскучилась! 73. Здесь: большая комната в доме или в квартире. 72. Вот это да! 71. …по-казахски хорошо… 70. Молодец. 69. Подойди, родная. 76. Это что, мясо растет?! 54. Змея! 55. Нет, ядовитая змея (гадюка)! 57. …посигналила. 56. …приехала. 65. Жаркое из свежего мяса и субпродуктов. 64. Айман, у тебя в заднице змея! 63. Так нельзя! 62. Три, два, один! 61. Пять, четыре… 60. Круто! 59. Избалованная девочка, любимица. 58. О-ой, разбаловались!