Глава 4 Жайлау [12] 1988, Актобе — Байганинский район Перрон актюбинского вокзала прожаривало жгучее июльское солнце. Мимо пробегали грузчики с пустыми тележками, женщина в засаленном переднике кричала: «Беляши!», хныкали дети, гудели поезда, то и дело раздавался свисток человека в кепке, который отгонял от путей зазевавшихся. Папа быстро шел впереди с дерматиновой сумкой (мама сложила в нее старую одежду: в ауле все сгодится!), чужой мужчина нес мешок муки, Румия семенила следом и боялась отстать. Если бы рядом были мама или абика, они бы обязательно крепко держали ее за руку. Но папа говорил: «Румчик, ты у меня взрослая!» — поэтому она старалась не ныть и быстро переставляла ноги. В правой руке Румия несла тряпичную сумку, куда они с мамой положили футболки, трусики, платье, альбом и цветные карандаши, в левой — одноглазую куклу Гюлярэн. Папа привез ее из Узбекистана, а соседский Рус, воспользовавшись тем, что Румия забыла ее на скамейке, расковырял кукле отверткой глаз. Имя «Гюлярэн» Румия придумала сама. Мама все время пыталась ее выбросить: «Страшная такая, людей только пугать. Есть же нормальные игрушки!» Румия жалела куклу. Когда никто не слышал, прижимала ее к себе и говорила, что она самая красивая. Гюлярэн, стоило ее наклонить, соглашалась, закрывая единственный пластмассовый глаз. Когда-то у нее были пышное платье, расшитый камзол и несколько косичек. Одежду Рус измазал краской, поэтому пришлось сшить другой наряд: узкий и длинный, из синего лоскута бархата — если сказать честно, просто кусок ткани, обернутый вокруг туловища и ног и зашитый на спине кривыми стежками. От былой красоты Гюлярэн остались только косички. В вагоне пахло, как в гараже дяди Берика. Люди суетились, грузили вещи, выясняли, где чье место, поднимали сумки на третьи полки и ставили под нижние, как в сундуки. Когда поезд тронулся, Румия увидела, что здание вокзала, вагоны на соседнем пути, столбы с проводами и провожающие поехали назад. За окном замелькали частные дома, одинокие карагачи и столбы, как солдаты, охраняющие весь путь поезда. Первое время станции попадались часто, потом реже, наконец, за окнами разостлалась почти голая, как дастархан [13] бедняка, выжженная солнцем степь. Румия сначала с интересом смотрела на желтые пятна полевых цветов и на встречные поезда, от рева и близости которых становилось немного тревожно. Потом ей все наскучило, и она стала рисовать платье для Гюлярэн. Когда принялась выводить накидку, папа позвал ее в коридор: — Румчик, смотри, верблюды! Она выскользнула из купе и прилипла к окну. Верблюдов она видела в первый раз. Хотелось разглядеть их получше, но издалека просматривались только горбы и длинные худые ноги. В полдень выгрузились на станции Байганин [14]. Папа куда-то убежал, оставив ее одну возле мешка с мукой посреди чертополоха и велев никуда не отходить. Румия стала успокаивать Гюлярэн, что он скоро придет. Папа вернулся на облезлом мотоцикле «Урал» с каким-то парнем. В люльку погрузили мешок, сумку, Румию усадили сверху и под стрекот мотора поехали по селу Байганину. Все казалось здесь другим, не как в их поселке с асфальтом, новыми двухэтажками, большой школой и автобазой. Улицы Байганина были пусты и состояли из серых, обмазанных глиной и кизяком жилищ, словно разбросанных в беспорядке песчаной бурей, а дорога походила на проселочную: петляла и раздавала тычки кочками да ямами. Когда подъехали к домику на краю села, папа слез и протер носовым платком солнечные очки, в которых он выглядел как певец с обложки зарубежной пластинки. Выскочила собака с длинной мордой, лениво гавкнула пару раз и села. Вышла женщина в красном халате и платке, поздоровалась. Папа назвал чье-то имя, что-то сказал по-казахски — и она пригласила их в дом. Румия последовала за папой, который, пригнувшись, вошел в низкий дверной проем. Внутри было темновато: маленькие окна закрыли белой тканью. Женщина провела их в небольшую комнату с сундуком в углу, на полу расстелила корпе, бросила подушки. Папа прилег. Вошла девочка, на вид ровесница Румии, в спортивном трико и футболке, с длинной тугой косой. Девочка расстелила клеенку-дастархан, принесла холодный айран в больших чашках, бросила взгляд на куклу Румии и тихонько присела рядом. — Маншук! — позвала женщина из другой комнаты. Девочка вскочила и убежала. Вскоре принесла поднос с горой бауырсаков [15], рассыпала их на дастархан. Поставила блюдце с ярко-желтым маслом, чашки с тары́ [16], талканом [17] и куртом [18]. Женщина внесла закопченный чайник и маленькие пиалушки — кесе́ — с красным казахским орнаментом. Девочка подала матери молочник. Вошел мужчина с черным, как чайник, лицом, поздоровался с папой за обе руки и сел рядом, скрестив ноги. Женщина наливала чай с молоком и подавала гостям. Румия съела два теплых, воздушных бауырсака и стала грызть курт. Мужчины разговаривали по-казахски, называли незнакомые имена, говорили что-то про корма и овец. Румия улавливала смысл отдельных слов, но понимала не все. В их семье почти всегда говорили на русском. Только абика иногда отдавала на казахском приказы: «Әкел! Отыр! Тамақ iш! [19]» Папа с мамой переходили на казахский, когда хотели что-то скрыть от Румии. В школе говорили только на русском. Румия училась во втором классе, и у них с зимы не было уроков «Қазақ тілі» [20]: говорили, что учительница уехала в город, а замены ей не нашлось. Однажды к ним в класс пришла новенькая из аула. Все смеялись, когда она сказала учительнице посреди урока: — Можно домой? Учительница ее отругала. Когда прозвенел звонок, лупоглазая Жамиля, сидевшая рядом с новенькой, закричала: — Фу, она описалась! Все стали хохотать, а новенькая заплакала, пряча под себя подол школьной формы. На следующий день в школу пришла ее мама и объяснила, что дочь не знала, как отпроситься в туалет на русском. Но девочку еще долго дразнили — пока она не переехала. Румия выпила чаю, взяла куклу, поправила ее наряд, вывернувшийся наизнанку. Ей хотелось играть, и дочь хозяев, будто угадав ее мысли, подошла, осторожно обойдя ноги взрослых. Тронула Гюлярэн за косичку, вопросительно посмотрела на Румию. — Бұл қуыршақтың көзi жоқ па? [21] — Да, сломался, — улыбнулась Румия. — Это Рус, дурак! А у тебя какие игрушки? — Қазір! [22] — девочка убежала в другую комнату и вынесла пупса с обгрызанными руками, мяч и скакалку: — Жүр, ойнайық! [23] Румия поняла, что ее зовут на улицу, но выходить в жару не хотелось. Девочка выжидающе посмотрела, потом снова села, взяла пупса и покрутила его перед куклой. — Менің атым Әлiбек [24]. Румия поняла эти слова. — Менің атым Гюлярэн! — она протянула руку куклы. И потом показала на себя: — Мен — Румия! Сенің атың Мәншүк, да? [25] Девочка кивнула и засмеялась, прикрыв рот ладошкой. — Сендердің аттарың қызық екен! [26] Когда немного спала жара, папа куда-то ушел, а Румия и Маншук пошли играть в мяч возле деревянных нар [27] на улице. Румия показала игру в десятки: надо было десять раз стукнуть мячом о землю, потом о стену, подбросить его просто так, затем с хлопком, а самое сложное — через поднятую ногу. Считать по-казахски ее научил папа. Маншук поначалу путалась в правилах, но вскоре стала обыгрывать Румию. Пока они играли, стало темнеть. Папа вернулся уставший, его рубашка промокла на спине и под мышками. Сказал, что был у начальника станции — их заберет КАМАЗ. Выезжать надо рано утром, чтобы успеть до полуденной жары. Маншук и ее мама принесли на нары корпешки и тяжелое одеяло с подушкой, пахнущее гусиными перьями. Они уговаривали гостей спать в доме, но папа сказал, что хочет на улице. Уснул он быстро. Румия, прижавшись к нему, смотрела на звезды и пыталась их сосчитать. Самая крупная, около луны, мерцала особенно сильно, а потом расплылась. Утром папа коснулся ее плеча и тихонько окликнул. Было светло, но воздух хранил ночную свежесть. Румия нырнула под одеяло. Когда папин голос стал строже, она нехотя встала, достала из сумки зубную пасту и щетку, подошла к рукомойнику, приподняла железную штуку, торчавшую вниз из выкрашенного синей краской цилиндра, — полилась вода. Набрала воду в ладонь, из нее — в рот, сполоснула и тут же выплюнула. Вода мгновенно впиталась в песок. Послышался рокот большой машины: перед домом остановился КАМАЗ. Папа закинул в кузов мешок и сумку, подсадил Румию и сел рядом с ней в кабину. Шофер в кепке подмигнул, покопался в карманах и дал леденец. Ехали долго. Румие казалось, что она косточка вишни, которую трясут в стеклянной банке. Солнце невыносимо палило сквозь стекло. Платье намокло, хотелось снять его и нырнуть в прохладную речку. Иногда Румия засыпала на плече у папы; голова прыгала, и он пытался ее придержать. Когда открывала глаза, картинка за окном оставалась такой же: сухая полупустыня с песчаными пригорками, полынью и верблюжьей колючкой, солнечный круг слева и огромное небо с редкими облаками. Если закрыть глаза и сжать веки, то светящийся круг внутри разделялся на несколько красных пятен. — Румчик, смотри! — тихонько толкнул ее папа. Она встряхнула головой и увидела за стеклом море цвета песка. Перекатывая волны, оно дышало и простиралось до самого горизонта. От моря отделилась река и потекла прямо на них. Румия схватила папу за рукав. Он засмеялся: — Это сайга [28], не бойся! КАМАЗ сбавил скорость. Река разделилась на два потока, и из нее стали выглядывать рогатые головы, а следом и сайгаки в полный рост. Прыгая наискосок, они словно не замечали, что на них едет машина. Водитель посигналил, море вздрогнуло и стало переливаться за край дороги. Когда солнце уже светило справа, Румия увидела извилистую реку и юрты. Их было шесть, покрытых темно-коричневой кошмой [29] с бордово-белым орнаментом, а сверху — плотным целлофаном. — Вот и жайлау, — сказал папа. Водитель остановил машину и не успел просигналить, как из юрт высыпали дети и окружили КАМАЗ. За ними стали собираться взрослые. Папа вылез, подхватил Румию на руки и поставил на землю. Пыль от машины еще не осела, и Румия прикрыла глаза, чувствуя мелкий песок на зубах. Закружилась голова — то ли от тряски в машине, то ли оттого, что все ее рассматривали. Мужчины здоровались с папой за обе руки [30], перекидывались парой слов и отходили, давая место другим. Сам он подошел к старой женщине в белом платке, наклонился, обнял ее, та похлопала его по спине. — Эта аже нянчила меня, когда я был маленьким, — папа повернулся к Румие, и женщина улыбнулась беззубым ртом. Чуть поодаль стоял высокий крупный старик. Папа подвел к нему Румию, сдержанно поздоровался. — Узнала ата, Румия? — Здравствуйте, — проговорила она. — Мә-ә, әбден орыс болып кеткенсіңдер [31], — с упреком сказал старик. Ата показался ей великаном: с сильной шеей, большими руками с надутыми венами, — а в его огромных ладонях мог поместиться целый арбуз. Взъерошив волосы Румии, ата жестом пригласил их в юрту. Когда подали кумыс, Румия прислонилась щекой к прохладной кесе, сделала глоток и поморщилась от кислого вкуса. — Эх, городская, — засмеялся кто-то из мужчин. Это были первые слова на русском, которые за последние дни Румия услышала от кого-то кроме папы. Наверное, ее назвали так потому, что у нее красивое платье: обычно городские внуки, приезжавшие в ее поселок к дедушкам и бабушкам, тоже сначала ходили нарядные. Одна такая девочка, Лена из Караганды, научила Румию прыгать через резинки, а Баур из Актобе заразил мальчишек игрой в колпачки. Теперь они собирали по поселку крышки от бутылок, шампуней и зубной пасты. И Румия вчера научила девочку играть в десятки — значит, здесь она точно как городская. Молодая женщина в платке стала разливать обжигающий чай — такой крепкий, что даже с молоком и рафинадом выходил горьковатым. Взрослые пили и вытирали лбы рукавами. В юрте стало душно, и Румия выскользнула наружу. На улице разделывали барана. Его подвесили на двух палках, с туши стекала в песок кровь. Румию замутило, и она снова вошла внутрь. Вечером папа повел ее на невысокий холм у извилистой речки с пологим берегом, заросшим камышом. Вдалеке показалось облако пыли. Оно приближалось, и можно было различить несколько всадников, которые гнали стадо. Подъехал на лошади ата, папа подсадил Румию к нему. Румие было неудобно сидеть и страшно смотреть на землю, но вскоре она поняла, почему ее подняли так высоко. Впереди стада шел огромный черный бык с большими рогами и кольцом в носу. Он раздувал ноздри, в его красные глаза было страшно смотреть. Румия прижалась к ата. Тот положил тяжелую ладонь на ее пальцы, и стало спокойнее. Стадо, до этого бывшее одним целым, повернуло к реке и распалось. Быки побежали вперед. Достигнув воды, потягивали ее степенно, отмахиваясь хвостами от приставучих мух. Рядом жадно и торопливо, будто боясь, что их вот-вот огреют плеткой, пили крупные коровы, пыряя в бока тощих и слабых. Телята носились по воде, подбрасывая задние ноги, точно река придала им сил. Выждав, всадники погнали стадо к огражденному загону. Один из них подъехал, спрыгнул с коня, обнялся с папой. Это был его младший брат Ерсаин. Тем же жестом, что и ата, Ерсаин взъерошил Румие волосы, и они пошли к юрте. Жена Ерсаина, Салтанат, вынесла кувшин с тонким носиком, он умылся. Вокруг юрты бегала лиса, привязанная цепью к длинной проволоке. Днем Румия ее не заметила. — От мышей и змей охраняет, — пояснил папа. Румия испуганно прошептала: — Здесь змеи? — Да не, сюда не залезут. Аташку все боятся, даже они, — рассмеялся папа. В большом казане кипела сорпа [32]. Салтанат бросала туда тонкие пластинки раскатанного теста — готовился бешбармак [33]. Неподалеку стоял верблюд. Румия наконец смогла рассмотреть его внимательнее — передние ноги были связаны. Он жевал колючку и равнодушно глядел вдаль. — А зачем ему ноги связали? — спросила Румия папу. — Чтобы не убежал. После бешбармака и долгого чаепития в юрте Ерсаина под свет керосиновой лампы, закоптившейся так, что огонек едва пробивался сквозь темное стекло, мужчины сели играть в карты. Они громко, но беззлобно спорили, смеялись над шутками папы. Румие стало скучно. Салтанат мыла посуду в тазу. У них с Ерсаином было пятеро сыновей, похожих друг на друга, как пять бауырсаков разного размера: крепкие, загорелые, с круглыми бритыми головами. Румия выучила их имена: Аязбек [34] — родился в мороз, Боранбек [35] — в метель, Курманбек [36] — появился на свет в праздник Курбан-байрам, Коянбек [37] — когда он выходил наружу, в юрту забежал заяц. Правда, было сложно запомнить, кто из них кто. Только Алтынбек [38] отличался светлыми, будто выгоревшими на солнце бровями и таким же ежиком волос, золотистых, как у его матери. Мальчишки поначалу глазели на Румию, как на диковинного зверька, а теперь носились вокруг взрослых, то и дело наталкиваясь на них и получая оплеухи. Папа стал играть с самым младшим, лет четырех, и спросил Ерсаина: — Когда вы успели? Каждый год, что ли, рожаете? — Не каждый, зато все пацаны, — важно сказал Ерсаин. — Брака не выдаю. Папа нахмурился и ссадил с себя мальчишку, норовившего вскарабкаться ему на шею. Румия захотела в туалет и вышла на улицу, взяв с собой Гюлярэн. Ночь была черной и тихой, и она снова подумала, что тут не как в их поселке, где светили фонари, а летом с улицы часто раздавался рев мотоциклов и звук гитары. Шагнув вперед, Румия натолкнулась на что-то большое и мягкое. Эта огромная масса, зашевелившись, начала подниматься. Румия вскрикнула и упала. Перед ней вырос силуэт верблюда. Она прижала куклу к себе. Казалось, гигант занесет над ними ногу и раздавит. Верблюд издал звук, похожий на фырканье, Румия закричала. Выскочили мальчишки, за ними — взрослые. — Тихо, тихо, — папа взял ее на руки и коснулся губами уха. — Испугалась? — Бисмилла [39], бисмилла, — зашептала с другой стороны Салтанат и поплевала на землю, что-то приговаривая. На ночь она заткнула всем детям уши ватой, чтобы не заползли двухвостки, снующие под кошмой. Румия боялась, что ее искусают, но под смешки мальчишек быстро заснула. Утром ее разбудил Алтынбек. — Жүр! [40] — позвал он. Румия надела трико под одеялом, футболка была на ней. Когда они вышли, у юрты стояли остальные четверо братьев, все босиком. — Кеттiк! [41] — сказал самый старший, и все побежали за ним. Румия помедлила, но надела сандалии и панамку, решив идти с ними: играть все равно больше не с кем. Они пробежали кусты, перепрыгнули мелкий ручей и у отдельно стоящей юрты увидели нары, сверху которых деревянные палки образовывали прямоугольный навес из натянутой ткани. Средний запрыгнул на спину старшего и стал тянуться вверх, пошарил руками, достал что-то, отряхнул. — Бол, тез! [42] — крикнул старший. Средний мальчик спрыгнул на землю и разжал кулак. В руке лежали два коричневых кругляшка курта. — Мә! [43] — он протянул их Румие. Румия взяла один. Вчера она пробовала такой во время чая, и курт ей очень понравился: сладкий, а не как у них дома, белый и кислый. Второй курт старший разгрыз на куски, достал изо рта и поделил между всеми. Румия поморщилась. Он быстро заговорил по-казахски, а другие мальчишки показывали ей что-то жестами. Румия не поняла, чего от нее хотят. Средний заскочил старшему на спину и спрыгнул назад. Видно, настал ее черед доставать лакомство. Румия подошла к мальчику, обхватила его за шею, и руки других мальчишек подняли ее на загорелые плечи. Она была выше и легче, поэтому ей удалось заглянуть на крышу. Курта здесь лежало много, но его облепила копошащаяся масса из жучков и муравьев. — Фу-у! — Румия замотала головой. — Я не буду его брать! — Ал! [44] — закричал старший, и она, зажмурившись, скинула с крыши несколько шариков, а затем спрыгнула. Пока мальчишки собирали их с песка, Румия пошла к ручью. Из юрты выскочила старуха и начала кричать. Мальчишки догнали Румию, хохоча и передразнивая друг друга. Вода в ручье была удивительно холодной в такую жару. Румия вымыла руки и попила из ладони. Алтынбек снял футболку, намочил ее в ручье и сразу надел, вскрикивая от восторга. Остальные повторили за ним. Румия намочила волосы, шею, руки до плеч и позавидовала, что не может, как мальчишки, снять футболку и надеть ее мокрой. По дороге домой им встретились девочки. Завидев Румию, они закричали, показывая на нее пальцами: — Орыс! [45] Орыс! Старший что-то резко сказал, и одна, самая визгливая, показала ему язык. Он погнался за ней. Девочка убегала, а другие кричали: — Бақа, бақа, бақ-бақ, басың неге жалпақ? [46] Мальчишка отстал и показал кулак. — Темір қалпақ киген соң, басым содан жалпақ! [47] — засмеялись девочки. Только одна, высокая и красивая, с угольно-черными, словно крашеными волосами и в пестром платье, стояла поодаль и по-доброму улыбалась. Когда Румия вернулась в юрту, внутри над чем-то смеялись женщины. Салтанат, раскрасневшись, хохотала громче всех. Увидев Румию, она откашлялась и пригласила ее присесть. — А где мой папа? — спросила Румия. — Ол еркектермен кеттi [48], — махнула рукой Салтанат. Мальчишки принялись уплетать бауырсаки, но Салтанат прикрикнула на них: — Барыңдар! [49] Те похватали еду и высыпали на улицу. Шустрая смуглая женщина ловко размешала засаленные карты и раздала по шесть штук каждой, кто сел играть. Через какое-то время старая аже, которая нянчила папу Румии маленьким, послюнявила пальцы и, высунув кончик языка, внимательно рассмотрела свой расклад. Высоко замахнувшись, она бросила карту: — Пики король! — Ой-ей, — зашумели женщины, кто с радостью, кто с досадой. — А мы чай будем пить! — сказала Румие Салтанат и подмигнула, вытащив из кармана шоколадную конфету «Грильяж». Когда мужчины вернулись, уже темнело. Папа сел рядом с Румией на кошму у юрты. Он курил в сторону и был в хорошем настроении: в такие моменты он прикрывал глаза, точно хотел уснуть. — А почему только Ерсаин с Салтанат здесь говорят по-русски? — спросила Румия. — Как почему? Потому, что все казахи. Как и мы. Но без русского языка жить сейчас можно только в ауле. Поэтому я тебя сюда и привез. Хоть увидишь, как тут живут, и научишься говорить на своем языке. Папа притушил сигарету о камень. — А как ты выучил русский? — Сначала в школе немного. А когда мне было двенадцать лет, аташка отвез нас с Ерсаином в Актобе, в интернат. Учитель меня хвалил: способный, мол, к математике. Я ведь даже немецкий выучил! — Немецкий? — А то! Sprechen Sie Deutsch? [50] Румия засмеялась, и папа начал ее щекотать. — Ну пап! — она, хохоча, вырвалась. — А что потом? — Потом… — Папа посадил ее к себе на колени и поцеловал в висок. — Я поступил в кооперативный техникум. А Ерсаин, шалопай, не учился как следует. После восьмого класса вернулся в аул. — А Салтанат откуда взялась? — Ерсаин ее своровал, когда она из райцентра приехала на свадьбу к подружке. — Как своровал? — Ну, не насильно, конечно. Договорились как-то. — А вы с мамой как поженились? — спросила Румия, водя пальцем по папиным небритым щекам, широким бровям, крупному носу. — Она в пединституте училась, — папин голос потеплел. — Тоненькая, красивая, глаза в пол-лица! Я увидел ее на танцах в парке. Подошел, познакомился. У меня были брюки клеш, по тогдашней моде. Мы вечно с шанхайскими дрались. Это район такой, там самые хулиганы жили. Свадьбу студенческую сделали, позвали друзей на речку, абика еще возмущалась: все не по правилам! — А твоя мама? — Она умерла, когда мне было десять лет. — Как ее звали? — Нургайша. Папа замолчал, и они долго смотрели на тонущее в розовой дали солнце. — Ты по ней сильно скучал? — Я и сейчас скучаю, — папин голос дрогнул. Он приподнял Румию, посадил рядом, встал и закурил снова. — Знаешь, как мама пела! Так красиво! Как бы она радовалась тебе! Все было бы по-другому! Батя, тот жесткий, а мама нас защищала. А когда ее не стало, он женился на мачехе и… — папа махнул рукой. — Ладно, пошли. В ту ночь Румие снился мальчик. Безобразная женщина кричала на него и била палкой. «Ты не моя мама!» — плакал он. «Бақ-бақ!» — квакала женщина и вдруг превратилась в огромную жабу с бородавками на морде. Румия подняла палку и хотела ударить жабу, но та ускакала. 32. Мясной бульон. 31. М-да, вы совсем русскими стали. 30. Традиционно у казахов-мужчин принято здороваться двумя руками — в знак уважения, сердечности и тепла, особенно в аулах и с более старшими по возрасту. 29. Войлок, свалянный из овечьей или верблюжьей шерсти. 28. Вид антилоп. 27. Традиционные деревянные лежанки или широкие скамьи, используемые в казахской и других кочевых культурах как место для сидения и сна. 26. Чудны́е у вас имена! 35. Боран — буран. 34. Аяз — мороз; основа «бек» добавляется к мужским именам и означает «вождь, командир, знатный человек». 33. Блюдо казахской кухни из мяса и отваренных в бульоне тонко раскатанных квадратов теста, приправляют луком. 43. На! 42. Давай, быстрее! 41. Уходим! 40. Идем! 39. Во имя Аллаха (араб.) — с этого слова начинаются мусульманские молитвы. Его произносят также перед началом дела, в целях защиты либо от неожиданности. 38. Алтын — золото. 37. Коян — заяц. 36. Курман — жертва. 45. Русская! 44. Бери! 15. Пончики, кусочки обжаренного в масле теста квадратной или круглой формы, широко распространенные в кухне тюркоязычных народов. 14. Сейчас Карауылкелды. 13. Традиционное место для совместной трапезы у народов Центральной Азии, которое может быть как столом, так и скатертью, расстеленной прямо на полу. 12. Летнее пастбище. 21. У этой куклы нет глаза? 20. Казахский язык. 19. Принеси! Сиди! Ешь! 18. Сухой кисломолочный продукт (құрт) в виде твердых комочков округлой или удлиненной формы, обычно кисло-соленый на вкус. 17. Перемолотое обжаренное зерно, чаще всего пшено, ячмень или пшеница, подают со сметаной и сахаром. 16. Очищенное и обжаренное пшено, кладут в чай для вкуса. 25. Тебя зовут Маншук, да? 24. Меня зовут Алибек. 23. Пойдем играть! 22. Сейчас! 46. Лягушка, лягушка, ква-ква, почему у тебя голова плоская? 50. Вы говорите по-немецки? (нем.). 49. Идите! 48. Он с мужчинами ушел. 47. Я носила железную шапку, поэтому у меня голова плоская!