Глава 7 Мясо 1997, Оренбург Каждое утро Таня съедала кусок хлеба, намазанный «Рамой», запивала несколько таблеток кипяченой водой со вкусом хлорки и ехала в универ. Вечером часов пять подряд читала учебники. Тетради Таня помечала крупными инициалами «ТБК». Ее туфли стояли с обувью других девчонок, как корабли Петра Первого рядом со шлюпками. Когда она наполняла свою кружку, уходила треть чайника. А ее тяжелая коричневая сумка напоминала Румие портфель бывшего поселкового парторга, который сошел с ума и продолжал ходить в пустую контору, думая, что СССР не распался. Румия украдкой наблюдала за Таней и вспоминала учительницу черчения, у которой из-под губы торчал нижний зуб, делая ее похожей на пиранью. — Может, красивыми были не все, но молодыми точно все были! — часто приговаривала она. Румие казалось, Таня никогда не была маленькой девочкой. Наверное, она еще в детстве ворчала бабушкиным тоном: — Не мешайте мне тут! Скорее всего, Таня станет преподавателем и будет сидеть в заставленной пробирками лаборатории, а когда очередной бестолковый студент задаст дурацкий вопрос, она схватит его за шею и сунет пустую голову в кипящую чашу с кислотами. Таня стояла у плиты, занимая полкухни, и Румия представляла ее с родными: большая Таня, не менее крупная мама и громадная бабушка. Все с низкими голосами, с хмурыми взглядами подслеповатых глаз в очках с толстыми стеклами и в старомодных платьях с воротничками. Таня бросала кубики мяса в сковородку на шипящее бесцветное масло и накрывала крышкой. В одной кастрюле кипела томатная подлива, в другой — макароны. Пятый день Румия ела их, хотя ненавидела. Когда готовила Наташа, из макарон варился суп. Иногда, подогрев на сковороде топленое масло, Румия макала в эту жижу хлеб и подсаливала. Девчонки смотрели на нее, точно она ела лягушку. Румия умела жарить яичницу и гренки. Но Таня сказала, что покупать яйца на такую ораву невыгодно. Дома Румия помогала чистить картошку, делать салаты, снимать пенку с бульона, лепить пельмени и класть начинку в пирог. Но в ее голове, легко запоминавшей сложные формулы, не складывалось, как делается все остальное: тесто, начинка, как это варится и печется. В общаге она резала лук, убирала со стола, подметала, мыла полы и посуду. Надо будет попросить абику и Мадину научить ее самым простым блюдам, подумала она, начищая содой подгоревшее дно сковородки. Абику и Мадину! Внутри все заплясало от радости. Сегодня будет звонок! Ради этого она готова есть макароны. — Казахстан, вторая кабинка, три минуты! — крикнули из окошка, и Румия с Мадиной побежали к телефону. В переговорном пункте они встретились десять минут назад. — Мам, ну как ты? — затараторила Мадина. — Не беспокойся, у нее все нормально, сама-то как? Анализы сдала? Ну мам, я же просила контролировать сахар! Да сейчас! На, Румия! Схватив трубку и услышав голос абики, Румия не смогла ничего сказать. На глазах выступили слезы, но она побоялась напугать родных плачущим голосом и только выдохнула полушепотом: — Абика! — Жаным [77], солнышко мое, ботақаным [78], как ты? — Хорошо, — Румия сглотнула. — Учеба как, общежитие, не обижает никто? — Нет-нет, все нормально. — Ох, я ни спать не могу, ни кушать, кусок хлеба в рот не лезет, думаю, как там моя Румия, вдруг голодает… — Хорошо, абика! Как твое здоровье? — Ай, ничего, потихоньку, старые люди всегда болеют. — Папа как? — Да как, съездил в аул на похороны, теперь пьет. Он тебе мясо передал через Берика… Голос в трубке прервался, пошли гудки. Румия растерянно посмотрела на Мадину. — Это все? Про какие похороны она говорила? — Ой, мы же не хотели тебя расстраивать, а абика забыла, видно. Аташка твой умер. Они вышли на крыльцо переговорного пункта. У Румии зашумело в ушах. Перед глазами поплыло, она ослабла, превратившись в подтаявшее мороженое, стало нечем дышать. Удержалась за поручень. — Ты что? Тебе плохо? Мадина похлопала ее по щекам. — Нормально, — откуда-то издалека ответила Румия и стала приходить в себя. — Ты сегодня ела? — Угу. — Гемоглобин надо проверить. Или ты из-за аташки расстроилась? — Не знаю, если честно, он был для меня таким далеким. А почему он?.. — Инсульт. Хорошо пожил, восемьдесят. — У абики такой голос. Вдруг она заболеет? — Не беспокойся, я подругу попросила за ней присмотреть. Если что, она мне сразу позвонит. Пока волноваться не о чем, абика еще ого-го. Может, переночуешь у меня? — Химию надо учить, с собой ничего не взяла. — Ладно, тогда смысла нет ехать, потом возвращаться одной поздно опасно. Давай где-нибудь посидим. Они зашли в небольшое кафе. Мадина взяла молочный коктейль, Румия — мороженое из автомата. Мадина тщательно протерла салфеткой стол — этим она напоминала абику, та тоже вечно что-то чистила и натирала до блеска. — Рассказывай! — О чем? Учеба нормально. — Не сомневаюсь. Как там соседки в общаге? — Да пойдет. Жанеля пишет? — Звонит, засранка, когда деньги нужны. Стой, а почему ты без сумочки? Руки в карманах, что за… — Порезали в автобусе. — Вот сволочи! Так. Возьмешь мою. — Да не надо! — У меня еще есть. Мадина вытащила из красной кожаной сумки пакетик, сложила в него кошелек, зеркальце с розой на крышке, помаду, носовой платок, пачку «дирола». Глянула на часы. — Ой, ко мне же на примерку сегодня должны зайти, совсем забыла! Беги, моя золотая, выше нос! Она поцеловала Румию, и та долго несла на себе запах сладковатых духов. Около общежития Румия увидела скорую. В дверях комнаты столкнулась с врачом в белом халате. Он обернулся и бросил через плечо: — На учет в поликлинику! Наташа сидела с испуганными глазами. Алена мазала руки кремом. Таня лежала горой на кровати в белой майке, похожей на мужскую, с растрепанными волосами, без очков — и оттого какая-то другая. — Что случилось? — шепотом спросила Румия. Алена бросила взгляд на ее новую сумочку. — Она болеет, завтра готовишь ты. Таня не встала утром, когда зазвенел будильник. Девочки молча поели холодную скользкую овсянку со вчерашнего завтрака, оделись. Алена с Наташей вышли, Румия задержалась и подошла к Тане: — Тебе что-то нужно? Воды? Она качнула головой: нет. На остановке, когда Алена отошла к другим девчонкам, Наташа наконец рассказала, что произошло. — Тане резко вчера стало плохо, чуть не упала. Я побежала вызывать скорую. Приехал врач, она называла какие-то болезни, там их несколько и все сложные. Я о таких даже не слышала. — Жалко ее, — вздохнула Румия. — Ага. Когда Румия вернулась из универа, в коридоре стояла большая тряпичная сумка. — Это тебе привезли, — сказала Алена. — Там подтекло, вытри. В сумке лежало несколько кусков мяса, разложенных по пакетам, конская колбаса шұжық и записка корявым почерком: «Румчик! Это мясо из аула, передала Салтанат. Очень соскучился, люблю! Папа». Румия, убедившись, что никто не видит, поцеловала бумажку и положила ее в карман. Вытерла с пола кровь, принесла миску из кухни, переложила мясо. Сумку бросила в таз, посыпала порошком. Встала Таня. Прошла в ночнушке в туалет, выпила лекарство и снова легла. Румия отложила мясо в морозильник, а большой кусок на кости и шұжық решила сварить. Это было нетрудно: залить водой, зажечь газ и вовремя снять пенку. Круто было бы сделать беш [79], но для него нужно замесить тесто и накатать жайму [80], это она пока не умела. Хотя если отварить в сорпе целиком картошку, тоже будет вкусно. Она положила мясо в большую кастрюлю, проткнула тугой шұжық вилкой, чтобы не лопнул, налила воду и поставила на плиту. Через полчаса терпкий аромат окутал всю комнату. Не обычный запах варящегося мяса, а дух дома, абики, гостей, лоснящихся пальцев, которыми едят бешбармак из общего блюда, больших пиал с айраном, казана на печи, свадеб, поминок, встреч и провожаний. — Что там воняет? — спросила Алена, поморщившись. — Конина, — ответила Наташа. — Дядька, который привез, сказал. — Фу-у! Румия, ты что, совсем обалдела? Румия растерялась. — Знаете, какая она вкусная! — Я такое есть не буду, — Алена зажала нос и вышла. — Пойду за почтой схожу. Через какое-то время в дверь постучали. — Сеитова? На вахту зовут, — сказала незнакомая девушка. Румия спустилась на первый этаж. — Нет, я тебя не звала, — вахтерша тетя Зина не подняла глаз от газеты. — Может, комендантша, но она уже ушла. Слушай, столица Австралии, восемь букв, вторая — «а». — Канберра, — ответила Румия и поспешила к себе. Запах мяса ощущался с пятого этажа. Приятно засосало в желудке. На днях кто-то жарил рыбу, и так хотелось ее попробовать. Наверное, сейчас все проходящие мимо студенты жаждут мяса. Румия вошла к себе и от нетерпения сглотнула слюну. В кухне не горел газ. — Кто выключил?! — вскрикнула она и подняла крышку. В кастрюле было пусто. Только на стенках остался жирный налет. — Где мясо? — Румия вбежала в комнату. Алена ухмыльнулась. — Мы выкинули эту дрянь, — она взяла помаду и начала красить губы у большого зеркала. Наташа опустила глаза. — Дуры, — послышался голос Тани. Румие хотелось подбежать к Алене, вцепиться в ее тщательно расчесанные волосы, рвать их, чтобы она визжала от ужаса. Но вместо этого она стояла и хватала ртом воздух. — Ты чего? — послышался голос Наташи, когда в глазах потемнело. Румия пошатнулась, но устояла на ногах, потом присела. — На, попей, — Наташа подала стакан. Румия взяла его. Зубы так стучали, что она никак не могла влить в себя воду. — Куда дели мясо? — Танин низкий голос был страшнее крика. Алена поджала губы. — Мясо — в мусорку, бульон — в унитаз, — пропищала Наташа. — Сами с помойки у меня жрать будете! В Наташиных глазах застыл ужас. — Ну Тань, ты что! — Алена присела. — Это ж конина, ну давайте мы еще будем собачатину, как корейцы, есть! — Замолчи! Румия, возьми из коробки деньги за мясо. Алена, хлопнув дверью, ушла. Наташа, спешно взяв полотенце, отправилась в ванную. Только тогда Румия расплакалась. — Правильно — плачь, когда гниды не видят, — сказала Таня. 79. Сокр. от «бешбармак». 78. …верблюжонок мой… (ласк.) 77. Душа моя… 80. Сочни для бешбармака, тонко раскатанные круги теста.

Глава 8 Айка 1990, поселок П. под Актобе У Айки пухлые щеки с ямочками, полные руки с короткими пальцами и сильный голос. Когда она поет, все заслушиваются. С Айкой всегда весело. Даже когда она кричит на корову: — Зорька, ну-ка стой, скотина! Айка умеет доить, убирать навоз, принимать роды у кошки и замешивать тесто. С первого класса она стирает сама. Кипятит в большой кастрюле на газплите растянутые материны рейтузы. Берет здоровенную деревянную «прищепку», вытаскивает из кипятка белье, морщится, шмякает в таз на полу. Наливает холодную воду и дальше стирает руками. Румия дружит с Айкой сколько себя помнит. Однажды они нашли выпавшего птенца под деревом. Возле него галдели сороки. Айка с Румией взяли его — в гнездо не положишь, высоко — и пошли во двор детсада, он в выходные пустой. Взрослые все равно не разрешат держать дома. Птенец был большой, но летать не умел и пищал. Девочки спрятали его в детский деревянный домик и побежали за едой, а когда вернулись, увидели только перья. Длинноногий Гошка засмеялся и сказал, что птенца съели кошки. Румия заплакала, Айка обняла ее: — Он бы все равно умер. Она часто разговаривает как взрослая. Еще она потом предложила отравить Гошку, и они угостили его конфетой, в которую засунули кусочек мыла. — Вот увидишь, у него будет понос, — пообещала Айка. Гошка конфету выплюнул и обозвал их дурами. Айка всегда хочет есть. До пяти лет сосала во сне руку. В прошлом году они с Румией так увлеклись, когда рисовали стенгазету, что их закрыли в школе. Румия хотела вылезти со второго этажа на козырек крыши и позвать на помощь, но Айка отговорила ее и попыталась открыть дверь столовой, чтобы найти что-то съестное. Потом они увидели в окно соседского Руса, постучали ему, и он позвал взрослых. Летом Румия с Айкой искали коров в овраге, и Айка упала — покатилась по каменному склону вниз. До сих пор на ногах шрамы, как у Румии от ожога. Тогда Румия уговорила ее идти домой без коров. На ранки они прилепили листочки пыльного подорожника. Айкина мать Бизада апай стала кричать, почему нет коров, а когда Румия ушла, побила Айку шнуром от утюга. На следующий день Айка задрала футболку и показала Румие синяки на спине. — Мамка больше всего злилась, что я не плакала, — сказала она, переворачивая бауырсак в шипящем масле. Румия никогда не видела, чтобы Айка плакала. Она носом не шмыгнула, когда поранилась об острые камни. Лишь сжала губы, когда упала с велосипеда и вывихнула ногу. И смеется, вспоминая, как ее укусил тарантул и как у нее в носу застряла вишневая косточка. — Может, у меня просто кожа толстая? — веселится она. У Румии слезы всегда близко. Когда у Айки текла кровь по ноге, у Румии заныл живот. А узнав, что подругу побила мать, она хотела возмутиться, закричать. Но только погладила Айкину мягкую руку. Бизада апай работает в школе техничкой и похожа на швабру, которой гоняет пацанов. Она все время спрашивает, кем работает папа Румии: — Он у вас такой представительный. При костюме. А еще любит говорить, что Румию с Айкой перепутали в роддоме: — Ты похожа на меня больше, чем моя собственная дочь! Румие неохота быть на нее похожей. Мама говорит, Бизада апай — вдова. Страшное какое-то слово. Произнося его, мама качает головой и вздыхает. Иногда она говорит: — Вас с Айкой надо смешать в кучу, разделить пополам, и тогда будет два нормальных ребенка! А то одна худая как щепка и всего боится, а вторая — хохотушка-пампушка. «Пампушка» звучит по-доброму, и Айка не обижается. Но Румия злится, когда ее называют худой. Даже мама. Тем более мама. Айка просит никому не говорить, что Бизада апай ее бьет. Но разве от родителей скроешь! Когда Айку отлупили за двойку, у Румии заболела спина, точно это ее хлестали. Мама тогда пришла с работы пораньше, спросила: — Доча, ты не заболела? — Нет. — А чего такая, меня не встречаешь? Румия рассказала про Айку. — Да-а, всякое бывает. Я-то тебя никогда не бью, а меня отец бил. — Аташка? — У Румии защипало в глазах. — Да, ох и крутой у него был нрав! Только Мадину не трогал. А мы с мамкой бегали от него, если выпьет. Лицо мамы сделалось таким же, как Айкино: она не грустила, не злилась, рассказывая, что ее били. — Мам, ты его ненавидела? — Нет, что ты, доча. Это ж отец. Он не виноват: у него так голова после войны болела, что готов был на стенку лезть. — Но зачем вас бить? — Ладно, доча, забудь. Мы же с папой тебя не обижаем. — И ты не будешь меня бить? — Румия заглянула маме в глаза. — Алла сақтасын [81]. Никогда. Обещаю. Мама посадила ее на колени, как маленькую, и стало так хорошо, что Румия уснула. На следующий день она отнесла Айке рисунок. Она часто рисовала девушек в красивых нарядах. Все были худенькие. — Мне такой никогда не быть! — вздыхала Айка. И вот Румия нарисовала девочку, похожую на Айку, с пухлыми руками, в роскошном платье с оголенными плечами и шляпкой с розой, как на старинных картинах. — Ужасно красивая! — воскликнула Айка и повесила рисунок на стену. В ответ она подарила браслет из переплетенных шерстяных ниток, написала в песеннике, распухшем от наклеенных фотографий артистов, «Я и Румия — подруги навек» и нарисовала большое сердце. Айка в семье одна и мечтает о братьях и сестрах. Румия тоже одна, но ей никогда не хотелось, чтобы в семье были другие дети. Она слышала, как мама говорила тете Мадине, что Ермек — папа Румии — просит сына. Но мама и так устает, какие тут дети. Хорошо, что Румия не создает ей хлопот. Это тоже мама сказала. Наверное, маме хватает детей, потому что она учительница. Школьники целый день шумят, иногда ее ругает за это завуч, она расстраивается. Вечером несет домой стопки тетрадей и сидит над ними до ночи. Папа бурчит: тебе за это медаль, что ли, дадут? Больше всего мама боится комиссий. Перед их приездом она заполняет какие-то таблицы и много пишет. А после них у мамы болит голова, и она лежит с мокрой повязкой на лбу. Абика ей помогает. Хоть и ворчит, но готовит суп. Гладит Румие вещи. — Ты счастливая, — говорит Айка. — У тебя есть папа, абика, и мама тебя не бьет. — Но иногда родители ругаются. — У всех ругаются! А мой папа тоже меня любил, я его не помню, но точно знаю. Слушай, а давай будем сестрами? — Это как? — Ну, просто… — Айка задумалась. — Если у тебя случится что-то плохое, я тебе всегда помогу. А если у меня, то ты. Хорошо? У нас даже шрамы на ногах похожие. Румия кивнула. Айка написала на последней странице песенника: «Я и Румия — сестры». 81. Упаси Бог.