Глава 8 Известие 2009, поселок П. под Актобе — Румия Ермековна? — Да, — ответила она рассеянно, глядя, как Тимур поднимает Султана и усаживает себе на плечи. — Это с телевидения. Вы подавали заявку в нашу программу на поиск. Руки задрожали. — Мы нашли ваших братьев, — девушка на том конце провода как будто тоже заволновалась. — Нашли? — Румия резко вдохнула, и у нее закружилась голова. — Амир и Дамир проживают сейчас в Германии, их усыновила другая семья. Им по четырнадцать лет. — По четырнадцать, — повторила Румия. Она схватилась левой рукой за штакетину, и в палец впилась заноза. — Хорошо, родители подписали бумаги, что их данные можно предоставлять, если детей вдруг начнут искать. У европейцев все-таки другой менталитет. Они сказали, что не будут препятствовать встрече, — тараторила девушка, точно боялась, что Румия бросит трубку. — Да, — сказала опять Румия и прикусила место, где была заноза. — Вы согласны участвовать в нашей передаче? — Что? — В передаче. Ну, вы же, наверно, видели, как потеряшки встречаются в студии. — Кто? — Ой, простите, люди, которых искали. Вы согласны принять участие в съемках? Вас вся страна увидит. Тем более это такая крутая история! Двойняшки в Германии! Просто огонь! — Н-не знаю, мне нужно подумать. — Хорошо, — голос девушки стал расстроенным. — А вы можете дать их номер… Или что у них, адрес? — Румия зашагала к дому, чтобы взять бумажку и ручку. — Так вы будете участвовать? — настаивала девушка. — Скорее всего, нет, — ответила Румия и тут же испугалась: вдруг ей не дадут телефон? — Но мы подумаем, надо посоветоваться с родными. — Обычно, когда так говорят, потом не берут трубку, — печально произнесла девушка. — У них есть телефон, обычный адрес и электронный. Вышлю все вам на почту. — А вдруг не дойдет? Скажите, пожалуйста, номер! Она быстро прошла в дом мимо мужчин, куривших на улице, прошмыгнула в спальню, заперла дверь изнутри. Схватила с абикиного стола квитанцию об оплате коммунальных услуг и карандаш. — Плюс четыре, девять… — начала диктовать девушка. Румия записала на чистой стороне. — И электронку, пожалуйста, вышлите! Если надо, я буду участвовать в передаче. — Я и так вышлю, — вздохнула девушка. — Мы никого не заставляем, просто, понимаете, я работаю недавно, и это был такой шанс. Но если вам неудобно… — Спасибо! Я… Просто у меня сейчас голова кругом, и я не могу ничего обещать! Вы такая… хорошая. — Благодарю, — в голосе девушки послышалась усталая улыбка. — Через минуту ловите имейл. Если вы напишете хотя бы письменный отзыв… — Обязательно напишу! — горячо пообещала Румия. И, как только положила трубку, тяжело опустилась на пол. Через полчаса в доме стоял переполох. Обрадовалась известию, похоже, только Мадина: — Здорово, а! В Германии! А вдруг они по-немецки сейчас говорят, если их давно усыновили? Ну ничего, Жанелька поможет. Румия, а имена им не поменяли? — Не знаю, я так растерялась. И родителей как зовут, не спросила. — Может, на почту вышлют, давай посмотрим в компьютере, открывай! Румия включила ноутбук. Папа покачал головой. — Ну надо же! Как это бывает. Я думаю, они не захотят с нами общаться. Если б в детдоме были, это одно. А теперь скажут: вот, вы из-за того, что мы в Германии… — Не болтай ерунду, Ермек! — шикнула на него Мадина. Абика шептала молитвы. Алишер всех успокаивал: — Все будет хорошо, вот увидите! Тимур впал в прострацию и сидел, уставившись в телевизор, по которому шли новости с выключенным звуком. Азамат куда-то исчез. Султан бегал от одного взрослого к другому и спрашивал: — Про кого это? Расскажите мне тоже! — Это мои младшие братья, — ответила Румия. — Твои дяди. — Мы поедем к ним в гости? — Посмотрим. Наконец загрузилась почта, и она увидела письмо. — Адрес, имена родителей, телефон, все есть. А что мы им скажем? — Вот кашу заварила, теперь сама думай, — хмыкнул папа, но Мадина так на него зыркнула, что он примирительно выставил вперед ладони. — Не, я ничего, я не против, но только как-то неудобно теперь. Может, не надо вмешиваться в их жизнь? — Нужно хотя бы попробовать, — решительно сказал Тимур, и все разом удивленно на него обернулись. — Они обязательно должны знать, что вы их не забыли и хотите увидеть. — Может, ты с ними поговоришь? — попросила Румия. — Я?! — он оглядел всех. — Ну, если больше некому… — Я могу! — сказала Мадина. — Мне бояться нечего, я их в детдом не отвозила, — на этих словах папа поперхнулся, и она стукнула его по спине. — В общем, не паниковать! Главное, нашлись, остальное решим. А теперь пить чай!

Глава 9 Мальчики 2009, поселок П. под Актобе Начать решили с электронной почты. — Так легче получить отказ, — объяснила Румия. — Если бы они не хотели встречаться, не дали бы свои контакты, — успокоила ее Мадина. Она написала текст Жанель, и та перевела его на немецкий. Румия отправила письмо Шульцам, приемным родителям Амира и Дамира, и через день пришел ответ. «Герр Петер и фрау Нелли сообщают, что с радостью познакомятся с биологической семьей их детей», — написала Жанель. — Мы же не биологические, — испугалась Румия. — А вдруг они, когда узнают, не захотят с нами общаться. — Ничего, объясним. Все люди, все ошибаются, — успокоила ее Мадина. — Ошибка длиной в тринадцать лет. — Ты вообще была ребенком, так что не беспокойся. Это не твоя ответственность. Переговоры по скайпу [180] назначили на завтра. — Я пас. Мы на Илек на рыбалку с Тимуром едем, — сказал папа. — Я тоже! — закричал Султан. — Мы с ночевкой, будем в палатке спать. Не станешь домой проситься? — Нет, мой папа говорит, что я смелый! — В общем, Ермек, ты, как всегда, сливаешься, — усмехнулась Мадина. — Надо у Берика третью удочку взять, — папа сделал вид, что ничего не слышал. Тимур посмотрел на него, потом на Румию. — Если нужно, мы можем остаться, — сказал он. — Поезжай, — махнула она рукой. — Но насчет Султана я сомневаюсь. Она присела и поцеловала сына. — А вдруг ты промокнешь, замерзнешь или тебе станет скучно? — Мам, мы возьмем катер, и папа будет учить меня плавать на лодке. Я буду слушаться! — обнял ее Султан. — Я же с ним, не волнуйся, — Тимур потрепал его по голове. — Да и погода хорошая. — Но ночью может быть холодно! — Куртку и одеяло возьмем. — А поезжайте вместе! — вмешалась Мадина. — Мы в воскресенье поедем в город и вас заодно довезем. — Я в воскресенье не могу, — сказал папа. — А ты там только мешаться будешь, — пробуравила его взглядом Мадина. — Иди в субботу сам. — Ладно, давайте мы с отцом завтра здесь порыбачим, а в воскресенье с тобой, Румия, поедем, — примирительно подытожил Тимур. В субботу после обеда, когда мужчины ушли на рыбалку, абика переоделась в чистое платье, взяла тряпичную сумку. — Ты куда? — спросила Мадина. — В магазин, хлеб надо купить. — У нас же в три часа разговор! — Я не смогу, — абика присела и вдруг расплакалась. — Мне стыдно. Это же я уговорила Ермека отдать их. — Мам, а может, это к лучшему? Разве они тогда бы жили в Германии? — А вдруг их там обижают, мы же не знаем, — сказала абика. — Думаешь, там прям все добрые? — По крайней мере, в Европе с этим строго, — убежденно ответила Мадина. — Да, я читала, чуть что, лишают родительских прав, — подтвердила Румия. — Абика, останься. И так все ушли, мы вдвоем. — Ладно, — та повесила сумку на гвоздик. — Айсулу бы сейчас радовалась. Она так их любила. — Да, они должны о ней знать! — подняла указательный палец вверх Мадина. На экране сначала появилось напряженное лицо женщины лет пятидесяти с аккуратной стрижкой. Она поздоровалась: — Саламатсыз ба! — На казахском выучила приветствие, молодец, — шепнула Румие Мадина. — Наверное, из интернета. — Guten tag, frau Nelli! [181] — сказали они в один голос. Дальше вступила Жанель, ей доверили быть переводчиком. Она представила всех фрау Нелли. Та закивала и показала собеседникам сидевшего рядом с ней герра Петера, серьезного мужчину в очках. — Мальчики сейчас подойдут, — на чистом русском сказала она. — Они очень взволнованы. Можете звать меня просто Нелли. — Вы говорите по-русски? — удивилась Мадина. — Да, я сама из-под Петропавловска. И казахский немного знаю, мы в поселке дружили с казахами. А муж коренной. Значит, вы тетя, сестра и бабушка. Скажите, а где родители мальчиков? — Вообще-то мы тоже приемные, — начала Мадина. — Их родная мать была студентка, татарочка — она оставила детей в роддоме, а моя покойная сестра Айсулу их взяла. Она хорошо о них заботилась, но, к сожалению, умерла, когда им было семь месяцев. Румия закусила губу. Нелли покачала головой и перевела своему мужу. — Что случилось потом? — спросила она. — Пришлось отдать их в детдом, — Мадина понизила голос. — Я лежала в больнице, бабушке было сложно самой справиться, а Румия сама была еще ребенком. — Понятно, — с сочувствием сказала Нелли, и на этой стороне экрана выдохнули. — А вы давно с ними? — поинтересовалась Румия. — Мы забрали их из Казахстана в две тысячи втором, они тогда окончили первый класс. Недоверчивые, пугливые были. Потом рассказали, что их обижали старшие дети и некоторые воспитатели. Им пришлось невероятно сложно. Только через год оттаяли. Румия вцепилась Мадине в руку. — Вы молодец! — сказала та. — Это большая ответственность — взять двух детей, тем более другой национальности. — Что вы, это они нас осчастливили. Добрые, хорошие мальчики. А вот и они! — Нелли подвинулась, и на экране появилось лицо подростка с веснушчатым носом. — Я — Дамир! — помахал он. Мать сказала ему что-то по-немецки. — А мы с этой девушкой похожи, — сказал он с легким акцентом и широко улыбнулся. — Со мной? — показала на себя Румия. Дамир кивнул. Она часто заморгала, стараясь удержать слезы. — Мама тоже так говорила. А где Амир? Дамир, повернув голову, быстро сказал несколько слов. — Извините, — он развел руками. — Брат пока не готов. Мы были слишком маленькие и никого не помним. Но я рад, что вы захотели нас найти. Они еще немного поговорили, пообещали обменяться фотографиями. В конце разговора абика, до этого сидевшая неподвижно, привстала. — Балам [182], — сказала она дрогнувшим голосом, — мы очень виноваты перед вами и просим прощения. Пусть хранит вас Бог! Дамир закусил губу, совсем как Румия, Нелли вытерла глаза носовым платком. Когда они распрощались и экран погас, Мадина помахала перед лицом тетрадкой, как веером. — Уф-ф, как мешки таскала. Румия распласталась на диване. — Мне было ужасно стыдно. А Дамир, какая чистая у него душа! Я бы очень хотела иметь такого брата. Абика тягостно молчала. — Самое тяжелое сделано, — Мадина потерла виски. — Но Амир нас не простил. — Может, он просто стеснительный. Когда сели пить чай, Румия рассказала про мать Тимура. — Бедняга! — воскликнула Мадина. — Теперь понятно, почему он себя так ведет. Он боится, что ты его бросишь. — Но я никогда не давала ему повода! Ну, пока не уехала. — А дело совсем не в тебе. Это сидит в нем. У каждого человека свой страх. Абика, застыв, разглядывала узор на клеенке. Мадина стала убирать со стола. — Да, мамаша его, конечно, та еще. Как так можно? Родная же кровь! Неужели у нее ничего не екнуло? — Не осуждай, ты не была на ее месте, — оборвала ее абика, и Мадина странно на нее посмотрела. Когда Мадина ушла к подруге, абика попросила Румию перебрать сундук. — Столько старья тут лежит, у самой выкинуть руки не поднимаются, ты посмотри. Сундук, обитый железом с красным орнаментом, внутри был деревянным. Сверху лежало несколько отрезов тканей, сложенных в прямоугольники, каждый в отдельном прозрачном пакете. — Это дарят, а я складываю. Вам такое, наверное, не надо, — сказала абика, поглаживая их коричневыми пальцами. — Дала бы Мадине, она тебе платье сошьет. — Да они неудобные, скользкие. Я люблю простую ткань, чтоб дышала. Видишь, там внизу большой пакет? — она показала в угол сундука. — Ага. — Это мне на смерть. — Абика! — возмутилась Румия. — Каждому время придет, чего тут бояться? Соседке тоже сказала — она меня обмоет, если вперед не помрет. Румия осторожно, будто от этого зависела абикина жизнь, взяла пакет, отложила его и достала выцветшее бархатное пальто с дырявой подкладкой. — Выкину? — спросила она. — У тебя же есть новое. — Его мне Айсулу покупала, — с грустью сказала абика. — Ну ладно, чего моль кормить. Сюда на пол кидай все, что не нужно. Следом Румия выбросила старые платки, скатерти, обвязанные крючком, ненужные отрезы, почерневшие дешевые украшения «под золото», кримпленовые платья, вязаные шапки и стоптанную обувь. Старенькую кажекей с застежками-узорами оставила, как и висячие серьги с казахским орнаментом. Румия ни разу не видела, чтобы абика их носила. Приложила к ушам, погляделась в зеркало и продолжила разбирать вещи. С десяток тюбетеек — можно раздать. Оранжевое в горошек мамино платье прижала к лицу, вдыхая аромат чего-то смутно знакомого. Положила его отдельно, на стул. С трудом развязала тугой узелок. В нем были потрепанная распашонка и мыло. — Это оставь, — торопливо сказала абика. — Моя? — спросила Румия, разглядывая тонкую белую ткань, местами пожелтевшую. Абика не ответила. Перебрав все, Румия аккуратно сложила часть вещей обратно в сундук, остальное вынесла во двор к печке. Когда вернулась, абика держала на ладони серебряное кольцо с бирюзовым камушком. — Его носила моя мать. Румия почувствовала, что сейчас самое время поговорить. — Как ее звали? — Фируза, — сказала абика. Румия вздрогнула. — Расскажи о ней. Абика провела по сундуку тряпкой, прищурясь, словно проверяя, не проглядела ли где-то пыль. — Зачем тебе? — Я хочу больше знать о нашем роде. Ты всегда говорила маме про какое-то наказание и что нельзя иметь сыновей… Абика стала поглаживать кольцо, словно черпала в нем силы, чтобы продолжать разговор. — А может, тебе это знать не надо? — Нет, я хочу, — Румия упрямо сдвинула брови. — Я устала от этих тайн и молчания. — Дай мне воды. Румия сходила на кухню, принесла кружку, подождала, пока абика попьет, и подсела ближе. — Мне это очень надо. Я опять беременна, и меня мучают кошмары. По ночам ко мне приходит какая-то женщина и говорит про сыновей. Я думала, это мама. Но она на нее не похожа. Абикино лицо превратилось в скорбную маску. — Я думала, хоть тебя это не затронет, — глухо сказала она, взяла Румию за руку и стала рассматривать ее пальцы. — Я тебе говорила, ты похожа на мою маму — Фирузу ани. Она была такая же хрупкая и красивая, с зелеными глазами и тонкой белой кожей. Вот так же вéнки просвечивали. Жили они сначала в Казани. Ее отец был богатым купцом, ездил за тканями в Самарканд. Она много о нем рассказывала, но я тогда была молодой и это казалось неважным, теперь уже не все помню. Румия вслушивалась в каждое слово и чувствовала, что абику, как и ее, охватило волнение. — Ани рано вышла замуж, тоже в хорошую семью. Родила мальчиков-двойняшек, — Румия на этих словах вскинула голову. — А потом революция, богатых стали раскулачивать, ссылать, расстреливать, — абика помолчала. — У них в семье убили всех мужчин. Ее отца, старших братьев, мужа. Мать, моя бабушка, кинулась с проклятиями на солдат, ее зарубили шашкой, — абикин голос дрогнул. — Когда в дом стали ломиться красные, отец приказал моей ани вместе с няней и сыновьями укрыться в погребе. Бабушка, сколько ее ни уговаривали, прятаться отказалась. Когда на следующий день ани с няней вылезли из погреба, нашли только еле живую служанку. Та и рассказала про то, что случилось. У Румии перехватило горло, по лицу потекли слезы. Абика снова выпила воды и продолжила, то и дело порывисто вздыхая. — Они бежали, одевшись в лохмотья и взяв припрятанную еду. Служанка по пути умерла. Добрались в Казахстан. Здесь ани попалась на глаза коммунисту, главному в колхозе. Он принял их в дом, согрел, накормил. И сказал: ты будешь моей женой, но детей твоих я не смогу принять, мне нужны свои, пусть живут отдельно с няней. У абики прервался голос, и она надолго замолчала. — Ани мучилась, но понимала, что без его помощи не выживут ни она, ни дети. Она согласилась — с условием, чтобы они не голодали и чтобы она могла их изредка навещать. Коммунист, а это был мой отец Кадыр, пообещал. Их отвезли в другой аул, дали домик. Однажды ани сильно заболела и долго к ним не ездила, — голос абики снова начал дрожать. — Видимо, дети много плакали, и няня пешком привела их к ани, но у той была какая-то заразная болезнь, сыпь, вроде кори. Их к ней не пустили. Накормили и отправили назад вечером. В ту ночь няня и мальчики пропали. Говорят, съели волки, хотя точно никто не знает. У Румии в голове пробежала какая-то неясная, но очень важная мысль. — У ани к тому времени уже была дочь от моего отца. Потом родилась я и еще две девочки. Сестры мои тоже умерли рано, но ани горевала только по тем мальчикам. Говорила, что Аллах покарал ее за то, что она отказалась от сыновей, и дает ей только слабых девочек. А когда я родила Айсулу, бабай напился и в первый раз меня побил, и она сказала: терпи, это наша судьба. Я обиделась тогда: почему совершила грех она, а я должна расплачиваться? Потом у меня было несколько мертворожденных мальчиков. Ани почти перестала спать, ее мучили видения о сыновьях. Иногда она забывалась и спрашивала, где они, просила их покормить. Румия вздрогнула, вспомнив растрепанную женщину-призрака и слова: «Где мои сыновья?» — Я перестала на нее злиться, — абика шумно выдохнула. — А когда уже после ее смерти родился здоровый сын, я обрадовалась — подумала, теперь-то эта кара меня минует. Румия удивленно посмотрела на нее. — Да, у меня был сын Толегéн. Когда он родился, мы раздали всем сладости, деньги, зарезали жертвенного барана. Мальчик был пухленький, черноглазый, я готова была целовать его день и ночь. В год начал болеть. Только выздоровеет, опять. Пошла я к бабке. Рассказала ей всю нашу историю. Она и посоветовала его отдать. Я в крик: ты что, с ума сошла?! А она говорит: чтобы выжил, отдай. Я долго не хотела об этом слышать. В пять лет он худой стал, слабый, еле ходил. Когда начал совсем гаснуть, я сама отвезла его бездетным родственникам отца в город. Бабай меня после этого избил до полусмерти. Но мне было все равно, потому что вот тут, — абика показала себе на грудь, — болело сильнее. — Ребенок выжил? — прошептала Румия. — Да. Родственники те переехали на юг — видно, боялись, что мы захотим забрать его обратно. Адреса никому не оставили. Но одна женщина говорила, что видела его взрослым, после армии. Вырос высоким, сильным, — абика улыбнулась сквозь слезы. — Как ваш ата. — Вы его не искали? — Нет. Я подумала, что нельзя Аллаха гневить, и сказала бабаю, что он умер. Еще один грех взяла на душу. Главное, чтобы мой сын жил долго и счастливо. Абика прикрыла глаза. Румия осторожно взяла ее за руку. — Но ведь мы и его можем найти, через ту передачу. — Все, сил моих нет, пойду полежу. Румия долго сидела за столом, складывая все услышанное в голове, как детали конструктора, который любил собирать Султан. Иногда он хотел сделать что-то по-своему, не по схеме, но у него не получалось, и тогда он плакал от досады, разбрасывая кубики, плитки, колесики. Румию тоже сейчас охватило подобное чувство. Она пошла во двор, к печке. Взяла сухую щепку, подожгла ее, бросила в топку, подождала, пока огонь охватил лежащие внутри дрова, и стала кидать туда ненужные вещи из сундука. Что-то вспыхивало и сгорало быстро, что-то долго тлело, гася пламя, приходилось поджигать заново. Дым, вырывавшийся из трубы, из полупрозрачного, в котором подрагивала старая слива, превращался в густой, черный, смердящий. Закончив, Румия вошла в дом, сняла платье, бросила его в таз для стирки и тщательно умылась. — Мама, мы поймали карасей и леща! — закричал с порога Султан, держа высоко в руках кукан с рыбой. — Ай, зачем в дом занес! — заворчала абика. — Пойдем, я у крана почищу, — повела Румия сына во двор. — Курам кишки покидайте, они любят, — сказала абика вслед. Тимур набирал в ведро воду. Румия вынесла доску, положила рыбу на старый столик, ушедший ножками в землю. Стала счищать серебристую чешую. — Как поговорили с мальчишками? — спросил Тимур. — Нормально. Дамир такой шустрый, добрый. Амира не видели. Мама у них очень хорошая, из наших, петропавловская. — Здорово. Ладно, пойду отпилю засохшую ветку у сливы. Он подал ей ведро и пошел в сарай за пилой. На вторую ночь Румия снова постелила мужу с сыном на полу, сама легла на кровати. Под утро ей приснилась женщина в длинном платье, и она впервые разглядела ее лицо. Оно было сухим и скорбным, как и вся ее фигура, склонившаяся над чем-то белым. Румия всмотрелась и поняла, что это две распашонки. Увидев Румию, женщина отвернулась. — Мне жаль, что так случилось, — сказала Румия. — Я думала, спасу их от голода, — послышался скрипучий голос, от которого всегда замирало сердце. Румия погладила ее по седым и воздушным, как ковыль, распущенным волосам, по костлявой руке. Потянулась к распашонкам. — Не трогай! — вскрикнула женщина, и Румия отпрянула. — Прости, — прошептала она. — Не надо брать чужое, — тихо сказала женщина, взяла распашонки, взмахнула рукавами и исчезла. 182. Сынок. 181. Добрый день, госпожа Нелли! (нем.) 180. Программа видеосвязи.