Глава 6 Карты 2009, Актобе Психолог, женщина лет сорока с незакрашенной сединой на висках, выслушивает Румию и вытаскивает колоду из бордовой коробочки. — Это метафорические ассоциативные карты — МАК, — она показывает несколько карт с лицами. — У каждого человека есть ассоциации, они возникают мгновенно, их трудно контролировать логике. Подсознание знает все, но оно, как ребенок, мыслит эмоциями и картинками. Поэтому через карты можно заглянуть в то, что скрыто от нашего сознания. Только важно говорить все, что приходит в голову, даже если это поначалу кажется глупым. Все понятно? — Пока не очень. Румия смотрит на карты и не может сосредоточиться. — Хорошо, сейчас не нужно пытаться ничего анализировать, просто описывайте все, что видите и ощущаете. Эта колода портретная, здесь изображены разные эмоции. Выберите карту себя. Неважно, кто будет изображен — мужчина, женщина, старик или ребенок. Выбирайте по состоянию. Какая карта лучше всего отражает то, что вы чувствуете, когда думаете о вашем запросе? Полчаса назад Румия спросила психолога, почему ей все время страшно и стыдно. Страшно за сына и решать, как жить дальше. Стыдно за то, что она какая-то не такая мать и жена. Румия перебирает картинки и останавливается на карте мужчины с искаженным лицом. Слишком ужасная. Она возвращает ее в колоду, пряча подальше. Снова рассматривает карты-лица: веселые, взволнованные, циничные, злые. Берет карту с девушкой. У той страдальчески изогнуты брови. Лицо в темноте, перед ним огонек — наверное, свеча. — Вот эта, пожалуй. — Расскажите о человеке на карте. — Женщина чувствует боль. Она не плачет, но очень напряжена, ей плохо. — Что вызывает у нее такие чувства? Румия пожимает плечами. — Не знаю. — Пофантазируйте. Как если бы вам нужно было придумать историю про эту женщину. — Она чувствует себя никчемной, — Румия тяжко вздыхает. — Она чего-то хочет, но у нее нет сил. Она боится и ощущает себя виноватой. — Что-то еще? — Она в отчаянии. Она не верит, что все может измениться к лучшему. Румия чувствует боль за грудиной. Психолог кивает: — А теперь выберите карту своего сына. Детских лиц здесь изображено немного. Плачущий младенец, смеющийся мальчик и девочка с улыбкой. Румия помнит, что можно выбирать и взрослых, но ей все же хочется, чтобы это был ребенок. Она робко выдвигает картинку с девочкой. — Эта. — Опишите ее. — Девочка улыбается, но как будто не решается на что-то, заглядывает кому-то в глаза. Ей нужно улыбаться. — Для чего? — Чтобы ее любили и не бросили. — Расположите эти карты, как чувствуете, где они должны быть. — Рядом, — Румия решительно сдвигает карты вплотную. — Как они друг к другу относятся? — Ребенку становится лучше, он под защитой. Но хочет еще больше проникнуть в сердце матери. — А она? — Замирает. — Она смотрит на него? — Нет, она будто в себе. Ей приходится сдерживаться, чтобы не напугать ребенка. Она его любит, но чего-то боится. — Попробуйте положить их дальше друг от друга. Что меняется? — Ребенку страшно, он хочет обратно. Мама несчастна и виновата. — А давайте попробуем найти карту-причину, которая знает, почему все так. — Хорошо, — Румия с облегчением отрывается от картинки с несчастной женщиной. Очень не хочется видеть себя такой. Поднимает карту с бабушкой в платке. — Расскажите о ней. — Она тоже вроде улыбается, но на самом деле нет. У нее прикрыты глаза, и она как будто слепая. Губы сжаты, она хочет что-то сказать, но не может. Или боится. — Чего? — Не знаю. — Просто говорите, что идет. — Я хочу тебя защитить. Как будто так. — От чего? — От сильной любви. Чтобы ты не страдала. У Румии сводит горло, ощущение похоже на то, когда появляется призрак. Она откашливается. — Где эта карта по отношению к первым двум? — Вот тут, — Румия двигает ее по столу. — Она наблюдает со стороны. — Что меняется в первых двух картах? — Ребенок спокоен. Девушка как будто видит что-то, м-м-м, — Румия задумывается. — Она словно нащупывает выход. У нее появляется надежда. Ой, смотрите, эту карту я убрала, а она опять сверху, — она показывает на картинку мужчины с искаженным лицом и чувствует покалывание в груди. — Что в ней особенного? — Это что-то неприятное. — Попробуйте ее рассмотреть. Румия морщится. — Где вы хотите ее расположить? Она перекладывает карты в один ряд. Первой ставит ту, что с искаженным лицом, за ней — бабушки, потом пустое место, затем карты женщины и ребенка. — Здесь как будто не хватает еще одной. — Положите, если вам хочется. Румия долго перебирает колоду. Ей кажется, это должна быть красивая женщина. Но все они слишком счастливые, не подходят. Ей вновь попадается карта с плачущим ребенком, и она выбирает ее. Кладет между бабушкой и нарисованной собой. — Теперь все на месте. — Посмотрите на всю эту композицию, что-то напоминает? — Да, мне кажется, что бабушка — это моя абика. Плачущий ребенок — почему-то мама. Это мы с сыном. Хотя сын в то же время как будто и я, только маленькая. А та ужасная карта, это… страх. — Сейчас вы сможете его рассмотреть? Румия осторожно переводит глаза на пугающую гримасу. В ней теперь видится боль. — Подождите! Это же… У Румии перехватывает дыхание. — Это призрак! Она осторожно поднимает взгляд на психолога: не подумает, что она сумасшедшая? Но та спокойно спрашивает: — Что эта карта хочет вам сказать? — Она мучается, страдает. От какой-то вины. — Что чувствует по отношению к ней ваша карта? — Сострадание. А абика — она будто все знает! Она точно все знает! Она хранит тайну, которую нужно раскрыть. У Румии мурашки. — Мне срочно надо поговорить с ней. Всю обратную дорогу в автобусе до дома Мадины Румия старалась не думать о призраке и картах. Она устроилась у окна, рядом сидел старик, напротив — женщина и мальчик с лейкопластырем на лбу. Румие вспомнилось, как однажды, когда Султану не было года, она, вынося коляску на улицу, прикрыла дверь квартиры, но не заперла ее на ключ. Раньше она всегда делала так, и Султан ждал ее в квартире одетый, потому что тащить и его, и коляску было тяжело. Иногда он плакал, дожидаясь, но в этот раз его крик напугал ее. Она опрометью вбежала на третий этаж и увидела, что Султан рыдает, растянувшись на бетонной площадке, а по его лицу течет кровь. Сумел сам выползти, но не удержался на ногах. Она схватила сына, внесла домой, умыла и долго успокаивала. На его лбу потом были синяк и ссадина, а она все время думала: что, если бы он тогда дополз до лестницы? До проема? Упал бы вниз? Она ненавидела себя за беспечность. Как там Султан — может, опять без нее плачет? Надо было взять его с собой в город. Она снова почувствовала укол вины. Выйдя из автобуса, набрала абику. — Тимур приехал! — взволнованно сообщила та. — Уже? Как там Султанчик? — Прыгает от радости, что отец тут. Румия выдохнула. — Сегодня я здесь останусь, — сказала она. — Мадина за городом, просила кота покормить, и утром есть дела в ателье. Завтра приедем. И еще мне с тобой поговорить надо, но это не по телефону. — Хорошо, только не задерживайся надолго. В квартире Мадины Румия попыталась сесть за эскизы, но ничего не рисовалось. Зазвонил радиотелефон, который она забрала вместе с журналом из ателье, чтобы принимать заказы и вечером. Ответив, когда будут готовы брюки, она сделала в нужной строке отметку «просят срочно». Мадина уехала с Алишером и прислала два сообщения: «Я счастлива! Какой он классный» и «У тебя тоже все будет супер». Потом позвонила: — Румиюша, решено, я еду с ним в Алматы! — Так быстро? Ты же говорила, что надо его проверить. — Я теперь точно знаю, он мой человек. Я на десять лет помолодела! Завтра везу знакомить его с абикой. Положив трубку, Румия глянула на журнал и с ужасом обнаружила, что весь его исчеркала, уйдя в свои мысли. Попыталась оттереть каракули ластиком, но вместе с ними стали отходить и имена клиентов. Она бросила журнал, и ей захотелось плакать, как маленькой девочке, у которой не получаются ровные закорючки в прописи. Постучав, в дверь заглянула соседка Мадины Нагимá в махровом халате. — Мадинки что, нет? Покурим? — Спасибо, не курю, — Румия не стала приглашать ее в дом. — Окей. А этот Алишер ничё такой, да? Румия кивнула. Нагиме этого было достаточно, чтобы продолжить разговор. — Мадинка летает вся, светится! Я ее такой никогда не видела. Румие захотелось лечь, и чтобы до утра никто ее не трогал. Ей нужно было обдумать, что сказать Тимуру. И вообще как жить дальше. Нагима стала рассказывать, как женатый Канáт из пятнадцатой ходит к пигалице с первого этажа: — Ну ты прикинь, а? Хоть бы в другом подъезде нашел, совсем обнаглел. Да у него по роже видно, что ленивый. Он и ко мне клеился… — Извините, — Румия, уже не боясь показаться невежливой, закрыла дверь. Нашла в холодильнике персиковый йогурт, съела половину и легла без сил на диван. Опять позвонила абике и попросила позвать Султана. — Как ты, сынок? — Хорошо! Папа привез мне катер! Он так быстро гоняет, мы запускали в речке. А ты когда приедешь? — Завтра. Румия думала, что он расплачется, и приготовилась его успокаивать. — А, ладно! — беспечно сказал Султан. — Мы с папой пойдем кататься на велике. Медленно выпустив воздух сквозь сомкнутые губы, Румия положила телефон. За окном заорали коты, и только сейчас она вспомнила про Маркиза. Вскочила, начала его искать. Он лежал на балконе — смерил ее недовольным взглядом и отвернулся. Румия принесла корм и, налив в миску воду, поставила рядом.

Глава 7 Объяснение 2009, поселок П. под Актобе На въезде в поселок, около школы, стояла полицейская машина. Мадина выразительно посмотрела на Румию в зеркало, и та отвернулась к окну. Навстречу по дороге, обсыпанной по краям гравием, ехали мальчишки на велосипедах. Они помахали божьей коровке «Мазде». Мадина посигналила им, мальчишки засвистели в ответ. Около абикиного забора курил папа. Выходя из машины, Румия больно ударилась головой. Для встречи с Тимуром набиралось слишком много свидетелей. Алишер вытащил из багажника огромную дыню — «от земляков». Мадина несла букет темно-красных роз. Папа открыл калитку, пропуская Алишера, но тот остановился, опустил дыню на землю, поздоровался двумя руками и только потом вошел. — Раз уж сегодня все в сборе, я тоже свою Жулды́з привел. Ты это… Будь с ней поласковее, она и так волнуется, — попросил папа, обнимая Румию. — Абика, наверное, на седьмом небе, — усмехнулась Мадина. — Все обрели половины. Алишер занес дыню в веранду, положил на пол и взял цветы. — Мама! — выскочил из дома Султан. Румия расцеловала его в щеки и нос. — Ты как будто за один день поправился! — Да, я теперь много ем и плаваю! — он замахал руками, как в кроле. — А еще мы с аташкой и папой поймали голавля! Все разулись, заставив пол веранды сандалиями и кроссовками, вошли в прихожую, которая сразу переходила в кухню. Абика в фартуке и новом платке всплеснула руками: — Не успели! — Что такое, мам? — засмеялась Мадина. — Десятый пирог не допекла? Тимур стоял на коленях у газовой плиты и что-то чинил в духовке. Алишер с почтительным видом вручил абике букет. Та смущенно вытерла о полотенце руки, поставила розы в трехлитровую банку и стала всех обнимать. Тимур встал, поздоровался с Алишером и Мадиной и чмокнул Румию в щеку. — Привет! — Привет, — сказала она и стала разбирать привезенные пакеты с едой. После того как Тимур починил духовку и пирог с вишней испекся, сели в зале за раздвижной стол, уставленный множеством блюд. Салат из огурцов и помидоров был украшен петрушкой, жареная рыба — полуломтиками тонко нарезанного лимона. — Как в ресторане, — оценила Мадина, когда Жулдыз внесла красиво уложенный бешбармак. — Никакой ресторан не сравнится с домашней едой, — папа с гордостью посмотрел на Жулдыз. — Ну, — абика взволнованно оглядела всех, — давайте прочитаем молитву. Начинай, Ермек. — Может, вы? — предложил папа. — Нет, ты мужчина, читай. Папа, нараспев проговорив несколько арабских фраз, перешел на пожелания на казахском. Все выставили перед грудью ладони, потом провели ими по лицу. — Давайте есть, — сказала абика. — Пусть на нашей земле будет мир, а в семье — здоровье и благополучие. Все серьезно кивнули. Жулдыз, сидевшая с краю стола, ближе к входу, метнулась на кухню. Румия вышла за ней. — Что-то забыли? — Да, салфетки, вот я растеряша! Румия улыбнулась. — Вы так хорошо все приготовили. — Правда? — Жулдыз тронула ее за руку. — Спасибо! Они вместе вернулись в зал. Между собой и Тимуром Румия посадила Султана. Он болтал ногами и с набитым ртом рассказывал: — Удочка дернулась, а я держал, чуть не упал! Мам, а ты рыбачила когда-нибудь? — Один раз в детстве. Меня тогда комары искусали, и больше я не пошла. — А нам абика дала крем, мы помазались — и нас никто не кусал! — Здорово. Румия украдкой глянула на Тимура. Он осунулся, похудел. — Алишер, расскажи про соревнования, как ты медаль взял! — Мадина погладила по руке своего кавалера. — Да мне повезло, слабый соперник попался, — он широко улыбнулся. — Скромный мой, — Мадина изящно подколола вилкой огурчик. Вошел Азамат. — О, какие люди! — воскликнул папа. — Наша полиция нас бережет. Азамат снял фуражку, поздоровался с мужчинами за руки и теперь нерешительно смотрел вокруг, как бы раздумывая, уйти или остаться. — Садись, — раздалось со всех сторон, но он продолжал стоять. — Да я так, по делу приехал, — Азамат потеребил фуражку и наконец положил ее на край комода. — Учительница попросила поговорить со школьниками. Взяли моду звонить, что школа заминирована, чтобы контрольные отменить. А это ведь не шутки, телефонный терроризм. — Для таких дел обычно есть участковые, — сухо заметил Тимур. Азамат внимательно посмотрел на него. Румия наклонилась под стол, сделав вид, будто у нее что-то упало. — Да, но меня по-свойски Гульшат Сакеновна попросила. Заодно к своим заехал и к вам решил зайти. — Правильно! Мақтап келдің [179], — папа подвинулся, давая ему место рядом. Султан пролез под столом и оказался между ними. — А вы покатаете меня на полицейской машине? — Конечно, — улыбнулся Азамат. — Хочешь фуражку примерить? Султан радостно кинулся к комоду, нахлобучил фуражку и подбежал к зеркалу. — Папа, мама, смотрите! Румия неловко кивнула. Мадина, продолжая прерванный разговор, громко стала спорить с папой, где лучше — в Астане или в Алматы. Алишер подкладывал абике и Жулдыз салаты. Султан убежал играть во двор. Румия, Тимур и Азамат ели молча. После трапезы Жулдыз, легко поклонившись, унесла со стола опустевшее блюдо. Мадина с Румией стали убирать со стола. Мужчины отправились покурить. — Иди разбирайся со своими мужчинами, — шепнула Румие Мадина. Та вспыхнула. — С Тимуром потом поговорю, сейчас чай готовить надо. — Сами справимся, — Мадина похлопала ее по плечу. — Я же вижу, что ты сама не своя. Надо все выяснить, и быстрее. Румия сняла фартук и вышла на улицу. Папа, Алишер и Азамат курили за забором, Тимур стоял особняком. Румия обогнула дом и села на маленькую скамейку около куста смородины. — Поговорим? — послышался за спиной голос Тимура. — Давай, — она поправила платье. Он взъерошил волосы. — Как ты? — Нормально. Надолго приехал? — На две недели пока взял отпуск, если надо, продлю. Она оторвала лист и понюхала. Тимур топтался на месте. — Прическа у тебя красивая. — Спасибо. Он глубоко вдохнул, выдохнул и, наконец, начал. — В общем, в тот день, когда мы ходили в столовую… — Когда ты на меня накричал? — Да, — он поморщился. — Я был психованный из-за работы. А еще… — он помедлил. — Из-за встречи с мамой. — С мамой?! Ты нашел ее? А почему не говорил? Румия встала, обошла куст. — Она вернулась в Казахстан. Я хотел рассказать после того, как ее увижу. Я ведь к ней тогда ездил. Но все получилось не так, как я думал. Румия стала разрывать лист на мелкие кусочки. — Она не обрадовалась? — Да. Я, конечно, знал, что она сама уехала и что я ей не нужен. Но все равно думал, когда она меня увидит, может, захочет… Ну… как-то общаться. Румия сжала пальцы левой руки в кулак так, что ногти впились в ладонь. — Может, я сам виноват. Спросил, счастлива ли она без меня. Надо было, наверное, по-другому. По-идиотски вышло. На его лице выступили красные пятна, будто кто-то невидимый отхлестал его по щекам. — Я представлял, как она раскается. А она сказала: ты слабак, как твой отец. У Румии защемило сердце. — В отличие от него, я никого не бросал, ответил я. Она усмехнулась так — и говорит: а кто тебе сказал, что он меня бросил? Это я от него ушла. А он умер. Тимур взял Румию за руку. Она вздрогнула, словно все это время пряталась за темной занавеской, а он разговаривал сам с собой и вдруг нечаянно ее увидел. — Самое ужасное, что она говорила все это абсолютно равнодушно. Как будто я пустое место. И почему она не сказала мне про отца раньше? — Может, хотела тебя поберечь? — Нет, ей все равно. Прости меня, — прошептал Тимур. — Я сорвал всю злость на тебе. Я очень много думал все эти дни. С самого начала я хотел, чтобы у нас была хорошая семья. Но что-то не получается. Наверное, я виноват, но не знаю, что делаю не так. Вроде бы стараюсь. В детстве я боялся оставаться ночью один, а она уходила, — его голос стал жестким. — Она стыдила: ты трус, если хочешь вырасти мужчиной, то не должен бояться. Я ненавидел ее и все равно ждал. А когда она приходила, я любил ее больше всех и умолял, чтобы она не ушла. А она злилась. Один раз взяла меня с собой в поездку, а сама всю ночь пила с проводниками, и они громко смеялись. Я не слышал, над чем, но думал, что надо мной, что я трус. Слезы застилали Румие глаза, она погладила его руку. — И в этот раз я тоже струсил, ушел, потому что не мог слышать ее холодный голос. — Ты просто хотел, чтобы мама тебя любила. Ты не виноват, что она такая. Тимур обнял ее. — Знаешь, вчера Султан на речке заплакал, когда я оставил его на берегу, и я, как всегда, хотел сказать: хватит, не ной, ты же пацан! И тут я понял, что я как она. Так плохо стало. Я все время от этого страдал, почему же все повторяю? — Мы все что-то повторяем. Хорошо, что ты это понял. Теперь видишь, как ему было тяжело, когда ты так говорил? Но ты все равно другой. Заботишься о нем, любишь. — Да. И я пообещал себе, что никогда не назову его трусом. Румия провела пальцами по его сухим глазам. Тимур неловко отступил и задел ведро на заборе. На звон из сарайчика выбежали куры и стали что-то клевать в пыли. — Твоя мама, она такая же красивая, как на фото? — Да, только седая немного. — А что на работе? У вас же были проблемы. — Да решается потихоньку. Тимур сел на корточки и согнул стебель молочая. Посмотрел на излом с белой каплей. — Ты вернешься? Она глубоко вдохнула, и в этот момент закричал Султан. — Мама, тебя! Он подбежал, протягивая ей телефон, и Румия приняла вызов. Номер был незнакомый. 179. Дословно: ты пришел, хваля нас. (Так говорят, если нежданный гость случайно попадает за дастархан, когда в доме едят. Фраза означает, что он пришел с добрыми намерениями и ему рады.)