Глава 16 Двойняшки 1995, поселок П. под Актобе Когда тоннель выбрасывает ее из себя, рядом сидит абика. — Жаным! — у абики заплаканные глаза. — Я хочу чебуреки. — Сейчас сделаю, — абика поспешно встает. — Больше ничего не надо? Есть компот из вишни. — Можно. — Ох, Ермек обрадуется. Кажется, абика вот-вот заплачет, но, подняв глаза кверху, удерживается от слез. — Ты вспотела. Это хорошо, давай переоденемся. Румия садится, позволяет снять с себя мокрую футболку, надеть сухую и вспоминает, что делала это много раз там, в тоннеле. — Я чем-то болею? — Пневмонией. Врач сказал, пошло улучшение. Они хотели забрать тебя в больницу, я не дала. Кто там за тобой будет ухаживать? — Можешь подложить подушку за спину? — Вот так хорошо? — Да. Я хочу увидеть Айку. — Папе скажу, позовет. Я пойду замешу тесто. Через минуту абика возвращается со стаканом розового компота. — Даже отходить от тебя боюсь. Абика берет со стола темную бутылочку, наливает в белую пластмассовую ложку жидкость, подносит к губам Румии. — Выпей, — смотрит на настенные часы. Только сейчас Румия понимает, что она в доме абики. На языке и в горле терпкий вкус. — Что-то так тихо. Где все? — она боится услышать ответ. Абика отводит глаза и поправляет подушку. Румия откидывается. Устала. — Амир и Дамир спят? Или они с папой? Абика берет ее руку в свою ладонь. — Они больше там не живут. — Они тоже здесь? — Нет. За ними смотреть некому. Я уже старая, Ермек… сама понимаешь. Да и за тобой было столько ухода. Все в один миг навалилось! Мадина не смогла приехать: сломала ногу, лежит на вытяжке с гирей в больнице. — Они у тети Даши? Я скоро выздоровею и буду их нянчить. — Они далеко. — Где? — В детском доме. Румия делает резкий вдох и ощущает боль под грудиной. — Зачем? — она себя не слышит. Сколько прошло минут или часов, а может быть, дней? Папа касается губами ее лба, Румия делает вид, что спит. — Как она? — шепотом спрашивает он абику. — Температуры нет, разговаривала. — Помнит? — Не говорили, но, думаю, да. О двойняшках спросила, разволновалась. — Кхм. Уходят. Румия смотрит на оранжевые шторы (мама говорила: «Веселенькие», когда покупала их абике), темно-красный ковер с узорами. Тянется и достает зеркальце со стола. Бледное веснушчатое лицо, тускло-зеленые глаза, сильнее заострившийся нос. Переводит взгляд на свои худые руки в ставшей короткой пижаме. Это ее тело, но не ее кровать, не ее комната, не ее дом, не ее свет за окном. Слышит свой, но как будто чужой голос: — Как мы теперь сможем жить?

Глава 17 Порченая 2009, Алматы На следующий день Айка пришла с обмотанным пальцем. На вопросительный взгляд Румии махнула рукой: — Да порезалась, когда шинковала капусту. А ты чего такая хмурая? Они сели пить чай, и Румия рассказала о том, что произошло после столовой. — Из-за окрошки? Совсем обнаглел! — Айка запихнула в рот полпеченьки. — Ты же знаешь, я, когда нервничаю, ем как не в себя, — сказала она, прожевав. — Вкусно же было! Чего он к тебе цепляется? — Да у него на работе проблемы. Сделка срывается. А мы уже размечтались. И тут я ему под руку, — Румия помешала в чае варенье, и у нее брызнули слезы. — Я устала от своей никчемности. Ну что это — три часа в день в детском центре! Мне даже курсы оплатить самой нечем. — Ну здрасьте! Неужели не даст денег? — Когда я ему сказала, он проигнорировал. Может, даже из-за этого разозлился еще больше. Мы ведь на взнос ипотечный и машину копим, и он все время просит меня экономить. А теперь им вообще грозят большие штрафы. Да и сомневаюсь я, уже не помню, когда делала нормальные эскизы. Вот окончу курсы — и что потом? Куда идти, с чего начать? Тимур прав, какая из меня бизнесвумен? Мне на следующий год тридцать, а я еще путного ничего не сделала! И Султан все время хнычет, если меня нет, — Румия перешла на шепот. — Он только с тобой остается. Даже с Тимуром не хочет. Не говоря о садике. Ничего не получится: я не стану ни дизайнером, ни хорошей матерью. — Брось, ты уже хорошая мать! А с дизайном — главное, начни. Наверно, на курсах подскажут, что делать дальше. Может, с кем-нибудь познакомишься, вместе будете двигаться. В кухню вбежал Султан, посмотрел на Румию и вышел. — Видишь, — шепнула она Айке, все еще размешивая чай и не сделав ни одного глотка. — Даже когда мультики смотрит, все время проверяет, на месте ли я. Еще ему кошмары снятся. Помнишь, я рассказывала про женщину в белом платье? Теперь она вместо меня к нему приходит. Иногда мне кажется, что я передала ему свой страх. — Я говорю, тебе надо к бабке, — сказала Айка, жуя огурец. — Вот правда, хуже не будет! И пусть посмотрит, может, у Тимура кто-то есть. Не обижайся, но в последнее время он странно себя ведет. И раньше-то был нелюдимый, а сейчас посмотришь на него — и помереть хочется. — Он дерганый какой-то стал. Работа у него нервная. Но он хороший отец, занимается с Султаном. Да, иногда слишком строгий, считает, с мальчиками надо так. Боится, что тот вырастет нюней. Но я уверена, что у него нет другой женщины. Если бы он в кого-то влюбился, разве был бы таким несчастным? Или ему совсем со мной плохо? — Не знаю, — Айка обвела взглядом стол. — А конфет нет? — Кончились. — Ладно, по пути шоколадку куплю. — Давай телефон бабки, — сказала Румия, когда Айка была уже на пороге. — Сможешь, когда я пойду, пару часов посидеть с Султаном? — Да, сейчас у меня напарница мировая, — кивнула Айка и продиктовала номер. Стадион с перекошенными воротами в старой части города, несколько серых зданий. В фанерной будке охранник. — А где тут дом 35А? — Вон! — указал он на трехэтажку. — Снаружи по лестнице. — Мне в фотостудию. — Да-да, последний этаж. Румия с опаской стала подниматься по шатким ступенькам. Все же это лучше, чем лифт. Она их в последнее время не переносит: страшно, вдруг застрянет. Серая дверь с нарисованным фотоаппаратом. Айка сказала, бабка принимает здесь по понедельникам, когда студия не работает. За дверью — темный длинный коридор, в конце — светлая комната. Румия зашла, огляделась. В углу стояли большие лампы, на стене — черный экран, рядом столик с искусственными цветами и диван с белым меховым покрывалом. — Обувь снимайте, — сказали сверху. Подняв голову, Румия увидела что-то вроде внутреннего балкона, но на нем никого не было. Стянула сапоги, ступила на ковролин. — На диван не садитесь. — А… — На стул. — Хорошо. Минут через пять Румия громко кашлянула. — Извините, я тороплюсь, у меня ребенок маленький! Наконец появилась бабка, хотя, если приглядеться, не такая уж она была старая. В длинном балахоне, на голове небрежно завязанный красный платок. Глаза пронзают насквозь. — Вам рассказать о проблеме? — Нет, — гадалка выставила перед собой ладонь. Высыпала фасоль из узкого мешочка. Толстыми пальцами собрала их в кучки. Одну положила отдельно. — Это ты. Самая маленькая фасолинка. — А это, — она показала на большую, — груз. У Румии потянуло шею. — Огромный долг! — гадалка расширила глаза, точно увидела шайтана. Румия сделала судорожный вдох. Гадалка затряслась. — Бр-р, сколько в тебе черноты! Она широко зевнула и из ее горла послышался звук отрыжки. Румию передернуло: что она делает здесь с этой сумасшедшей или мошенницей? Гадалка смотрела не мигая, как змея. Казалось, что сейчас ее густо накрашенные губы приоткроются и выползет длинный язычок с раздвоенным кончиком. — Ты порченая. Конечно, это будет трудно, но я могу снять. Румия чуть отодвинулась. — Я еще хотела спросить, — нерешительно произнесла она. — Мне все время чудилась странная женщина, а теперь она снится моему сыну. Она такая… — Вижу, тут стоит. Румия вздрогнула и обернулась. За спиной никого не было. — Будешь ходить ко мне пять понедельников. В следующий раз принеси мыло, шампунь и свечи. Все, иди. Румию затошнило, и она, держась за стул, встала. Вытащила из сумочки сложенную двухтысячную купюру и быстро пошла к выходу. — Не отдашь долг — твоя дочь будет расплачиваться! — прокричала гадалка вслед. «У меня сын», — хотела сказать Румия, но передумала и зашагала прочь. «Порченая» — прозвучало в голове голосом неумолимого судьи. «Порченая!» — загадочно скрипнула дверь. «Порченая!» — проводил насмешливым взглядом охранник. Захотелось срочно выпить успокоительное. Вечером Тимур пришел поздно. — Румия! — крикнул он с порога, хотя обычно входил молча. Она поспешила в прихожую. — Тихо, Султана разбудишь! Тимур был совершенно мокрый и с большой плоской коробкой. — Ты мне не указывай! Мне надо что-то сказать! По заплетавшемуся языку и жестам Румия поняла, что он пьян. Впервые за шесть лет брака. — Хорошо, — она подошла ближе, почувствовала алкогольный запах и задержала дыхание. — Пойдем. Тимур послушался. Она повела его в спальню и усадила на кровать. Он опустил коробку на стул. — Что у тебя там? — Не скажу! — он странно рассмеялся. — Ладно, давай переоденешься, поспишь, а завтра поговорим. — Нет, сейчас! — он сжал ей руку. — Мне больно! Он отпрянул. Потом состроил обиженное лицо. — Ты меня не любишь! — Ложись. — Скажи, что ты меня любишь! — Люблю. — Громче! — Да люблю! — Вот так, — он попытался ее поцеловать, но она увернулась, и он упал на кровать. — Нет, врешь. — Ну что пристал! И сними мокрую рубашку, простынешь. Поговорим, как протрезвеешь. — Когда трезвый, я не могу сказать. И ты молчишь. Может, тебе тоже выпить? — Отстань, Тимур. Давай закроем глаза и поспим. — Что ты говоришь со мной как с ребенком! — Уф-ф. — Ты не умеешь воспитывать сына. — Да, не умею. Доволен? — А ты его ваще любишь? — Слушай, я сейчас разозлюсь. Давай ты лучше помолчишь, иначе завтра тебе будет стыдно. — Что, правда глаза колет? Ты бросишь нас при первом удобном случае! — Все, я пошла. — Сядь! Тимур, пошатываясь, встал. — Посмотри мне в глаза! — Тимур, хватит. — Пожалуйста! — Вот, смотрю. — Ты меня ненавидишь. Все вы, женщины, предательницы! Это потому, что я неудачник, да? У меня нет квартиры, даже машины нет. Ничего нет, зачем я тебе нужен? Румия, едва сдерживаясь, медленно выпустила сквозь губы струйку воздуха. Он схватил ее за руку. — Мама! — закричал Султан в дверях, и Тимур отпустил ее. — Не бойся! — Румия обняла сына, увела в детскую, уложила на кровать. Султан прижался к ней, подрагивая всем телом. Когда он уснул, Румия долго видела перед собой две пары глаз: мужа — наполненные болью и гневом, и сына — в смятении и страхе. Потом встала и начала собирать вещи.

Часть IV

Глава 1 Дома 2009, поселок П. под Актобе — Мама, ты меня слышишь? Румия лежит на кровати, глядя в окно на старую сливу. Абика не хочет ее рубить, хоть та и не плодоносит: «Я старая, и она старая. А сливы мне соседка дает». — Ма-ма! Султан настойчиво стучит пальцем по руке Румии. — Что, сынок? — Я говорил про самолеты. Ты опять ничего не слушала! Румия притягивает его к себе и целует в макушку. — Прости, я буду, правда. Рассказывай. Спать просто сильно охота. — Ты же только проснулась! — Да. Но как будто уже устала. Недавно Султан рассматривал фотографии Румии в тринадцать лет: они с Айкой смеялись возле калитки, потом залезли на дерево. — Мам, а почему ты старенькой меня родила? — спросил Султан. — Как это старенькой? Я тебя родила молодой. — На фотографиях ты веселая. А сейчас всегда грустная и говоришь, что устала. Видно, Румия, как мама, спрятала радость в ведьмин мешок. Но мама была сильнее. Ее хватало на все. Ездить за товаром, таскать тяжеленные коробки, торговать и отгонять алкашей. Ругаться и мириться с папой. Умиляться двойняшкам. А у нее, Румии, нет сил даже на одного ребенка. Ее мысли прерывает звонок от Тимура. Она хмурится и отклоняет его. Тренькает сообщение: — Пожалуйста, ответь — Я занята. Позже — Дай поговорить с сыном Снова звонок. Румия сует телефон Султану. — Это папа. Выходит. Ложится на диван в зале. Минут через десять Султан прибегает к ней. — Поговорили? — Да. Папа обещал мне купить большой катер. И сказал, чтобы ты проверила карточку, он выслал деньги тебе на учебу. Она прикусывает губу. — Хорошо. — Можно мультики? — Давай лучше книжку. Через три страницы у Румии нет сил читать дальше. — Ладно, посмотри телевизор. — А почему здесь мало каналов? — Не знаю, надо спросить твоего аташку. Она находит мультфильм и садится в кресло. Абика снова ушла на садақá [168]: в поселке ее как одну из самых пожилых зовут на все поминки. В голове мелькают обрывки последнего разговора с Тимуром. — Зачем? — спросил он, когда узнал, что Румия едет в поселок. — Я запуталась. Мне надо уехать и какое-то время не видеть тебя. Понять, как жить. — Ты испугалась, что я был пьян? Я же сказал, это больше не повторится. — Не только. Кажется, мы что-то неправильно делаем. Не так относимся друг к другу. Надо пожить раздельно, посмотреть на все другими глазами. — А Султан? — Он будет со мной. — Но ты поступаешь по-детски. Эгоистично. Ему нужен и я. — Да, но мы же не навсегда расстаемся. На месяц. Или на два. Ему будет полезно побыть в поселке, там речка, песок. А здесь мы целыми днями кружим по нашей площадке. — Кто мешает возить его в парк, цирк, театр? — Это другое. — Ты узнала, что Аза развелся? — голос Тимура стал сухим, как корка забытого на столе позавчерашнего хлеба. — Что? — Румия сглотнула, и этот звук показался ей таким громким, как будто его услышали все. — Тогда, перед свадьбой, он признался, что тебя любит. Тимур выжидающе на нее посмотрел. Она отвела взгляд. — Нет, он вообще ни при чем. Я о нем совсем не думаю. Это правда. Она всегда отгоняла любые мысли о нем. Но голос по-дурацки дрожит, как будто она обманывает. — Мне надо ехать. Я чувствую, что там станет легче. И абику я давно не видела — может, ей надо помочь. — Странно, что ты только сейчас об этом вспомнила. — Не начинай. Он встал с дивана, прошелся по комнате, посмотрел на нее и открыл шкаф. Вытащил коробку, которую принес в тот вечер. — Это тебе. Подарок. — Мне? Не надо. — Открой, пожалуйста. Румия раскрыла коробку и увидела черный ноутбук. Захотелось заплакать и обнять Тимура, но она лишь выдавила: — Спасибо. Это слово снова упало с ее губ холодным. С садақа абика всегда приходит с угощением. Раньше гостинцы для внучат передавали в кульках из газет, потом в салфетках. Сейчас принято класть около гостей прозрачные пакетики-маечки, чтобы каждый мог взять с собой то, что захочет. Султан с любопытством лезет в пакет, рассматривает: несколько кругляшков коричневой кураги, пара шоколадных конфет, бауырсаки, примятый кусок пирога. — А «киндера» нету? — Кто же на садақа «киндер» на стол ставит? — абика возмущенно цокает. — Ешь пирог! — У тебя вкуснее, — говорит Султан с набитым ртом. Абика довольно крякает и гладит его по голове: — Ақылды́ мала́й! [169] Какой тебе испечь? — Пирог-лапшу! — Что? — Который ты делала, когда мы приехали. — А-а-а, с апельсиновыми корками? А почему лапша? — Там же лапша сверху! Как червячки. Румия улыбается. Это он про тесто, пропущенное через мясорубку, которым был украшен верх пирога. Абика гладит ее по руке. — Испеку хоть десять пирогов с чем хотите, лишь бы вы были веселыми! Абике семьдесят восемь. Она стала еще меньше, но ходит без палочки и по-прежнему делает все сама. Дома и в курятнике с петухом и тремя несушками идеальный порядок. Пока Султан собирает конструктор, Румия с абикой садятся смотреть новости. Диктор бодро рапортует, что шестого июля будет праздноваться День столицы, инфляция под контролем и цены на продукты не вырастут. — Сахар опять подорожал, — вздыхает абика. Хорошо, рядом нет папы: возмущался бы полчаса, что все врут. После новостей повторяют передачу из детского дома, которую в прошлый раз смотрел Тимур. Абика хочет ее переключить, но Румия просит оставить и в этот раз внимательно слушает. — Пока дети маленькие, они верят в родителей, любят и ждут их, даже если те алкоголики, издевались над ними или совершили преступление, — говорит голос за кадром. — Для них это все равно самые лучшие папы и мамы. У Румии перехватывает горло. Она закашливается, кровь приливает к лицу, глаза начинают слезиться. Абика испуганно хлопает ее по спине. — Что с тобой? — А вдруг среди них Амир и Дамир? В этом доме впервые за тринадцать с половиной лет со смерти мамы произносятся имена названых братьев Румии. С окаменевшим лицом абика выключает телевизор и уходит к себе. Румия долго сидит задумавшись, потом вскакивает, открывает на ноутбуке сайт передачи, где помогают искать людей. Проходит регистрацию. Создает заявку на поиск. Выбирает из предложенных вариантов ответ: «Я ищу этого человека сам». Заполняет анкету: фамилию ставит «Сеитовы», в дате рождения оставляет только год. К своему стыду, она не знает или не помнит их день рождения. На вопросе «Когда Вы видели этого человека в последний раз?» задумывается, пишет «1995 год». В поле «Выберите, кем вам приходится разыскиваемый» выбирает «Братья и сестры». Графу «География поиска» оставляет незаполненной — мало ли где они сейчас могут быть. Там, где просят указать последнее известное место жительства, вписывает название своего поселка: адрес детского дома она не знает. 169. Умный мальчик! (каз.-тат.) 168. Здесь: поминки.