Глава 10 Проводы 1995, поселок П. под Актобе — У Азамата в субботу проводы! — выпалила Айка, как только они встретились по дороге в школу. Румия неожиданно для себя схватила ее за руку и тут же отпустила, пытаясь сказать как можно спокойнее: — И что будешь делать? — Не знаю, без приглашения стремно пойти, хотя наши пацаны собираются к нему завалиться. Может, получится поговорить с ним на дискотеке? Румия, придумай же что-нибудь! Нужен повод, чтобы он мне писал из армии. — Ну-у… — Румия задумалась. — Скажи, что готовишь стенгазету про наших солдат, и попроси прислать письмо с фотографией. — Ты гений! Пойдем со мной, а то одной страшно. — Папы нет, а мама снова заставит нянчиться. — Может, абику попросить? — Не хочет, она ей и так весь мозг проела с этими детьми, что неродные. — Странно, она же вроде добрая. — Не всегда. Иногда она такие вещи ужасные говорит. — Давай я отпрошу тебя на дискотеку. Айсулу Амантаевна меня любит. — Эм… Попробуй, но вряд ли получится. К вечеру снова пришла тетя Даша. — Все, иголку сожгла и закопала, теперь не навредит, — она перекрестилась. — Бес попутал. Тебе помочь, Айсулу? Мама, как обычно, уставшая, помедлив, все же протянула малыша. — Подержи, я второго пока искупаю. — Уй ти бозе мой, — тетя Даша осклабилась, взяв Дамира. — Какая ты молодец! С двумя справляешься! — Ой, ничего не успеваю, — мама стала наливать кипяток из чайника в ванночку, потом добавила холодной воды из ведра. — У тебя помощница вон есть. — Румия? Да она не больно-то стремится помогать. С другой стороны, пусть учится, а то в старших классах многие запускают. Румия подняла взгляд от книжки. — Ну, она у вас умненькая с детства. Ты мне говори, я всегда помогу. Мама недоверчиво посмотрела на тетю Дашу и стала раздевать Амира. После купания двойняшки заснули, взрослые сели пить чай. Когда пришла Айка, мама уже расслабилась, повеселела, так что долго уговаривать ее не пришлось. Румия надела узкие джинсы, обтягивавшие тонкие ноги («Как у цапли», — прокомментировала мама), и ветровку с черными буквами на ярко-желтом фоне («Это Ермек ей купил, аляповатая»). Айка по обыкновению надела юбку: она всегда ходила в длинном, пряча полные ноги. Музыка гремела на полпоселка. Возле клуба стояла кучками молодежь. — Привет! — кинулась на шею Айке Жанка, бывшая одноклассница, она теперь училась в колледже. — А мы бухать, пошли с нами! Глянула на Румию: — О, как это тебя мать отпустила! И потянула их за рукава куда-то в кусты. — Я чуть-чуть выпью, — сказала Айка. — Ты что? — удивилась Румия. — Надо, для храбрости. Румие тоже хотелось чего-то принять для смелости, но, вспомнив, как пахнет от папы, когда он выпьет, она поморщилась. В кустах на корточках сидели несколько парней и стояли девчонки. Айка поздоровалась с каждым за руку. Кто-то с сиплым голосом — трудно было разглядеть лицо в темноте — разливал из бутылки водку в общий пластиковый стакан. Все по очереди опрокидывали его, заедали кусочком хлеба, который передавали из рук в руки. Парни шумно выдыхали, девчонки фыркали. Айка тоже выпила, ойкнула, закусила. — А-а-а, горит ужасно! — пропищала она. — Можешь моей головой занюхать, я только помыл, — сиплоголосый заржал и заглянул в стакан. — А чё так мало выпила? — Больше не могу, — жалобно ответила Айка. — Ладно, — Жанка похлопала ее по плечу. — Для первого раза хватит. Курить будешь? — Не, одежда пропахнет, мамка убьет. Парень протянул стакан Румие, и та застыла, не зная, что делать. Мама раньше во время застолий брала рюмку, набирала водку в рот и, поднеся к губам стакан с соком, незаметно выпускала ее туда. Потом, смеясь, рассказывала об этом Мадине. — А почему ты просто не откажешься выпить? — спрашивала ее Румия. — Да неудобно — скажут, не уважает. Хоть рюмочку для приличия надо выпить, время сейчас такое. Теперь было неловко Румие. Может, вылить на землю? Если увидят, несдобровать. Она взяла стакан и смочила губы. От резкого запаха ее замутило. — Ты хоть выпила? — спросил парень. — Ну ладно, нам больше достанется. Девчонки засмеялись. Румия потянула Айку: — Пошли. — Ой, так в голове классно! — Айка, пританцовывая, вошла в клуб. — Теперь ничего не боюсь! В зале громыхала музыка. Возле окон толпились парни. В середине танцевали одноклассники Азамата. Сам он, коротко остриженный, выплясывал в центре. Айка с Румией пристроились рядом. Азамат втянул Румию в круг. Она беспомощно оглянулась на Айку. — Я в армию ухожу, — прокричал он сквозь музыку. — Знаю, — кивнула она. Быстрая песня закончилась, включили медляк. Азамат взял Румию за талию. Она ощущала его теплую ладонь на поясе, и хотелось стоять так вечно. Но глаза высматривали Айку. Та пошла к подоконнику. Румия потянулась к уху Азамата: — У Айки к тебе дело. Пойдем к ней! — Давай потом! — он коснулся губами мочки уха, и ей стало горячо. «А где твоя Назик?» — хотела спросить она ядовитым тоном, но не решилась. Закончив танец, они подошли к Айке. — Я сейчас вернусь, — Румия приобняла ее. — Что ты там хотела сказать Азамату про свое задание? — Какое задание?! — не поняла Айка. Румия закатила глаза и ущипнула ее за руку. — А-а-а! — сообразила та. — Да, тут такое дело… Румия быстро вышла на улицу и направилась домой. Кто-то окликнул ее сзади. Она обернулась и увидела Мару. Он спросил: — Привет, уже уходишь? — Да, привет, — бросила Румия. — Не бойся, — миролюбиво сказал Мара. — Я больше не тот дурак. Просто провожу. — Спасибо, не надо. — Да ладно тебе, правда, ничё такого. Они пошли рядом. — Где твоя верная подруга? — Осталась танцевать. — Хм, вы обычно вместе. А чё кутаешься, замерзла? Дать куртку? У меня теплая. — Не надо, тут уже близко. Сама дойду. Они остановились около столба и в свете фонаря посмотрели друг на друга. Румия отвела взгляд от его лица. — А ты повзрослела, — сказал Мара, переминаясь с ноги на ногу. — И ты. — Давай до дома все-таки провожу? — Нет, там папа может стоять во дворе. — Ну, ладно. — Пока. Румия поспешно зашагала к дому. В постели она вспоминала танец, ощущала руки Азамата на своей талии, а на мочке горело место, которого он коснулся. Айка примчалась спозаранку. — Все получилось! — она приплясывала. — Что? — не поняла спросонья Румия. — Он сказал, что напишет. — Азамат? — Да! Нам обеим. Я так и знала, что он тебя пригласил танцевать, потому что стеснялся позвать меня! — Мхм, — Румия откинула одеяло. — Ну да. — А чё ты так резко ушла? — Да что вам мешать, пошла домой. Кстати, я Мару видела. — О, как он? Не докапывался? — Нет, прям серьезный такой. Проводил меня. — Да ну! — Не до дома. Просто вместе дошли до развилки. Из спальни раздался плач. — Проснулись! — вздохнула Румия. — Чем от меня пахнет? — Айка дыхнула на нее. — Зубной пастой. — Фух, хорошо, пойду тете Айсулу помогу. Вечером мама крикнула Румию с веранды: — Там тебя парень зовет, Бекеновых сын. Говорит, что-то принес для стенгазеты. Это не его в армию забирают? — Его. Просто мы с Айкой готовим специальный выпуск. Про тех, кто служит. — Ну иди. Румия вышла в темный двор. Азамат стоял, улыбаясь в свете окна. — Ты вчера убежала, а я все равно пришел. — Э-э-э, там задание, Айка… — Да, я все понял, — он взял ее за руку. — Через час уезжаю, завтра рано утром надо быть в военкомате. Будешь мне писать? Ей захотелось провести ладонью по коротко стриженному ершику волос. Но вместо этого она сказала: — Мы с Айкой будем писать. Он поднес ее пальцы к своим губам. Наверно, нужно было их отдернуть, но она застыла, как мамина фарфоровая статуэтка, которую не дозволялось трогать. — Ты очень красивая, — он привлек ее к себе. — А Назик? — прошептала она и тут же прикусила язык. Он не ответил и поцеловал ее сначала в щеку, потом в губы. Застучали в окно. Румия отпрянула. — Я пойду. Хорошей службы! — Я напишу! На веранде она столкнулась с мамой. — Это еще что такое? Вы целовались? — Нет. Румия попыталась пройти, но та удержала ее. — Доча, я видела в окно. Что такой взрослый парень мог в тебе найти? Глаза налились слезами. Сглотнув комок, Румия прошептала: — А что, во мне нечего найти? Резким движением она убрала мамину руку и пошла в свою комнату. Через неделю снова было воскресенье, и абика затеяла чебуреки. Они быстро вырезали пиалой круги, положили фарш, свернули полумесяцами и защипнули края. Дверь отворилась, вошел дядя Берик. — Мамку позови, — он кашлянул. — Айсулу, там эти опять приехали, — сказал он маме, когда та вышла, кутаясь в мохеровый шарф. — Лысый? — спросила она, сжимая и разжимая пальцы. — Ну. Я за Ермеком схожу, ты их пока отвлеки. Мама накинула куртку и вышла. Румия выскользнула за ней. Сигай и бритоголовый выносили из ларька коробку пива. — Сергали́, — взволнованно сказала мама, и Румия не сразу поняла, что это настоящее имя Сигая. — Вы же с Ермеком договорились, он в конце месяца вам все отдаст. — Это проценты, — не глядя на нее, ответил Сигай. — Вы, Айсулу Амантаевна, в мужские дела не лезьте. Мы сами обо всем поговорим. — Какие мужские дела? — мамин голос сорвался. — Я такая же хозяйка, как Ермек! Прекратите вести себя как бандиты! Бритоголовый загоготал и поставил ящик в багажник. — Я милицию позову! — крикнула мама. — А вот это вы зря, — зло сказал Сигай и приказал бритоголовому: — Поехали! Дома маму начало трясти. Пальцы ее не слушались, она никак не могла налить в стакан воды. Румия достала капли из шкафчика: — Сколько? — Десять капель. Нет, давай двадцать. Прибежал дядя Берик. — Айсулу, Ермек пошел с ними разговаривать. Злой такой, как бы не подрались. — В ми-ми-ми-лицию поеду, — стуча зубами, выговорила мама. — Не надо, не ссорься с ними, — посерьезнел дядя Берик. — Успокойся, сядь. Она хватала ртом воздух и чуть не упала, успев ухватиться за стол. — Жүр, Айсулу, полежи, — абика повела ее в спальню. — Вот ты всю жизнь мне внушала, что женщины в нашем роду виноваты, — сказала мама бесцветным голосом, лежа на кровати и глядя в потолок. — Зачем это сейчас обсуждать? — махнула рукой абика. — Ни к чему. Отдыхай. — А я думаю, все несчастья от мужчин. Абика поджала губы. Румия стала гладить маму по волосам, которые та красила в каштановый цвет. Седые корни отросли на несколько сантиметров. Стало стыдно, что всю эту неделю она не разговаривала с мамой. Хотелось ее обнять, но тело той будто одеревенело и не гнулось. — Ладно, не трогай ее, вроде уснула, — сказала абика. В кроватке шевельнулся Дамир. Румия взяла его на руки и поцеловала крохотные пальчики. — На татарина похож, — прошептала абика, внимательно рассматривая его. Она не называла двойняшек по именам. — Так их родила татарка, — громко и отчетливо сказала мама, и абика вздрогнула — видно, от неожиданности, что та не спала.

Глава 11 Страх 2005, Алматы Чтобы спуститься с третьего этажа, Румия натягивала колготки, джинсы и свитер, одевала Султана в костюмчик, укладывала его в кроватку, обувалась, пока он кричал, хватала коляску, бежала вниз, стуча колесами о ступеньки, ставила ее у двери подъезда, мчалась вверх за красным от плача сыном, натягивала на него комбинезон, снова спускалась и сажала его в коляску. Было легче, когда выпадал снег — можно было сразу положить одетого Султана на санки и вынести в них на улицу. Правда, на оголенных участках дороги, где подтаяло, приходилось опять нести его на руках вместе с санками. Алматинский снег похож на очаровательного малыша, когда тот, одетый в чистое, радует мать улыбкой — а стоит ей отвернуться, добирается до косметички и мажет чем попало лицо. Каждый день она шла в поликлинику получать кисло-сладкий биолакт для Султана. Здесь нужно было подняться с ним по маленькой лестнице к отдельному входу, отстоять очередь в набитом женщинами и плачущими детьми зале, отдать три маленькие мытые бутылки и получить три новые с биолактом. В конце января после долгой оттепели начался колючий мороз. В Алматы восемнадцать градусов — это не то, что в Актобе или Оренбурге: как ни кутайся — все равно продрогнешь. Румие было холодно даже дышать. Как-то ее остановила обмотанная пуховым платком бабка, торгующая у поликлиники всякой мелочью. — Ты что и себя, и ребенка мучаешь? Оставляй его дома! — Не с кем! — прокричала Румия, потому что та плохо слышала. — Положи нож под подушку — ничего не случится! — бабка тоже кричала: наверное, думала, что не слышат ее. Румия ничего не ответила и на следующий день сделала круг, чтобы обойти советчицу. Страх за Султана Румия в первый раз почувствовала в роддоме — и с тех пор с ним не расставалась. Вскакивала ночью и проверяла, как сын дышит. Убрала ножницы, булавки, бусинки еще до того, как он начал ползать и совать все в рот. Пугалась, когда он подолгу плакал — вдруг у него что-то болит, а она не понимает и может опоздать с помощью. Читала пугающие новости про детей и пересказывала их Тимуру. Султан пока ничего об этом страхе не знал: рос, ел, улыбался, гулил. Глянешь на спящего — похож на нее, Румию: беленький, с острым носиком. Раскроет серьезные карие глазки — Тимур. А улыбнется — мелькнет что-то от папы Ермека. Батима тате, которой послали фотографию, сказала, что Султан похож на нее — очень красивый. В день рождения Румии Тимур предупредил, что придет пораньше. Она запекла окорочка, отварила картошку, налила из бутылки в чашечку купленную у овощника «кобру» — так в Алматы называют жгучий «огонек» [164]. Тимур окинул взглядом стол: — И это весь праздничный ужин? Румия, державшая на руках Султана, который пытался залезть пальцами в ее тарелку, вспыхнула, но промолчала. — Ну, с днем рождения! — Тимур пододвинулся и коснулся губами ее щеки. — Подарок некогда было купить — перевел деньги на карточку, потом что-нибудь сама выберешь. — Спасибо! — холодно сказала она. Он внимательно посмотрел на нее. — Что опять не так? Чем недовольна? — Я устала. — Думаешь, я не устал? — Да, но я не требую от тебя улыбаться. Он полил «коброй» картошку. — Я работаю целый день, чтобы вас обеспечить, чтобы ты могла сидеть с ребенком в тепле, ни в чем не нуждалась, прихожу домой — а тебе вечно все не так. — Давай не будем портить вечер? — А кто портит, я? Султан захныкал. — Тимур, — она встала, покачивая сына. — Тебе обязательно было комментировать ужин? Мне некогда готовить манты и печь торт. А ты тыкаешь меня тем, что я плохая хозяйка. — Я так не говорил. Мне не нравится, что ты всегда без настроения. Это твой праздник, и мы могли бы его отметить. Если тебе трудно, сказала бы, мы бы сходили в кафе. Ты ведь молчишь! А как я могу догадаться? — Я уговаривала тебя пойти куда-нибудь в те выходные, ты не согласился. — Потому что хочу побыть дома, там я не расслабляюсь. Но если бы ты объяснила… — А разве это не видно? Что я целый день одна и мне хочется хотя бы погулять, не думая о том, пора ли менять памперс. Вот ты перевел мне деньги, а я даже не смогу пойти в торговый центр померить одежду. Ты же не хочешь с Султаном оставаться. — Но ведь он плачет, а я не могу его накормить. Бутылочку не берет. Ты все это прекрасно знаешь! — Тише, соседи услышат. — Мне все равно, давай думать о нас! Что я могу сделать? Она в слезах отвернулась к окну. Султан начал стучать по стеклу ладошками. — У других по трое детей, и все успевают. А я с одним ребенком вечно уставшая. Знаю, ты так думаешь, и тате по телефону тебе так говорит. Я вижу тебя несколько часов в день и хочу, чтобы хотя бы вечером мы разговаривали. По душам, а не выясняли отношения. — Думаешь, я не хочу? Но почему-то у нас это не получается. Опять испорчен весь праздник. — Да какой тут праздник. Они молча поели. После ужина он помог вымыть посуду. В ванной Румия посмотрела на себя в зеркало и привычно поморщилась. Впалые щеки, торчащие ключицы (от кормления она резко сбросила вес), волосы в хвостике, только теперь длинные. Ладно хоть кожа очистилась и веснушки снова стали мелкими точечками. К одиннадцати легли в постель, не глядя друг на друга. Султан пососал грудь и заснул. Румия проворочалась до часу, а среди ночи проснулась от странного звука: Султан хрипло кашлял, будто лаял. Она быстро встала, взяла сына на руки. Тот был горячим и издавал странные звуки. Румия включила свет. — Тимур! — растолкала она мужа. — С ним что-то не то! — Ну что там, — сонно проворчал Тимур, но тут же вскочил. — Кажется, он задыхается! Звони в скорую, быстро! Румия дрожащими руками набрала «103». — У нас ребенок… плохо дышит. Женщина на другом конце провода спросила адрес, фамилию. — Сколько ему? — Восемь месяцев. — В рот ничего не могло попасть? — Вроде нет. Он как-то странно кашляет. Быстрее, пожалуйста! — Скорая едет. Не кладите его на спину. Тимур ходил кругами по комнате, качая на руках Султана. Румия следовала за ним, заглядывая в лицо сына. — Может, дать ему грудь? — А вдруг задохнется? Султан начал плакать, хватая ртом воздух. — Тише, мой маленький! Ты сделаешь хуже! — Румия погладила его по спинке. Он словно понял и умолк, испуганно вертя головой. — Блин, да где эта скорая! Пойду их встречу, чтобы не искали. Тимур накинул куртку и вышел. Румия погладила по лбу сына. — Солнышко, потерпи. Приехал пожилой врач, задал пару вопросов и быстро сделал укол. Султан зашелся в лающем кашле, прокричался и успокоился. — Это ларингит. Поедете в инфекционную больницу? — врач записал что-то на листочке. — Это обязательно? — спросил Тимур. — В принципе, ему стало легче. А в следующий раз, если начнется такой кашель, несите его в ванную и включайте холодный душ. — Его под холодный душ? — испугалась Румия. — Нет, — улыбнулся врач. — Вы просто дéржите его рядом, он вдыхает прохладный влажный воздух, и ему становится легче. Но ни в коем случае не горячий — будет отек. — А ему сейчас хуже не станет? — Нет, сегодня уже точно будет нормально, после укола. Но завтра может повториться. Обычно это происходит под утро. — Ехать в больницу, как думаешь? — спросила Румия Тимура, поглаживая вспотевшую спинку сына. — Давай сегодня дома останетесь. В больнице еще чем-нибудь заразят. — Ладно, — сказал врач. — Завтра вызовите участкового педиатра. И откройте хотя бы на кухне форточку, у вас дышать нечем. Когда он уехал, Тимур подошел к Румие, сидящей у кроватки, и поцеловал ее в щеку. — Прости за сегодняшнее. — Ты тоже, — виновато улыбнулась она и легла, не отрывая взгляда от сына. В полусне Румия услышала тихие шаги. Она потянулась взять Султана, но тело не подчинялось. Горло свело судорогой. Сердце стучало с огромной силой. Женщина в длинном платье нависла над кроваткой. Румия раскрыла рот, но никто не услышал ее беззвучный крик. Женщина злобно посмотрела на Румию, перевела взгляд на Султана — и глаза ее потеплели. Она покачала кроватку, тяжело вздохнула и растворилась. Румия пошевелила рукой. Притянула Султана ближе и взяла его пальчики в свою ладонь, зашептав: «Бисмилла, бисмилла», как делала абика, отгоняя от нее дурной сон. С тех пор женщина в длинном платье делала так каждую ночь. Она не причиняла ребенку вреда и смотрела на него с грустной нежностью, но Румия долго не могла опомниться от каждого такого видения. Самое страшное, что, пока призрак был рядом, ее тело застывало в неподвижности. Иногда становилось трудно дышать и Румие казалось, что она умирает. Когда она рассказала об этом Тимуру, он пожал плечами: — Странно. Мне такое никогда не чудится. Не читай плохие новости и проветривай перед сном комнату. К марту в Алматы переехала Айка. Она устроилась работать в кафе и сняла с подругой квартиру недалеко от дома Румии. — Здесь женихов больше, — объяснила она свой переезд, когда пришла в гости. — Да и климат мне нравится. У нас, пока весны дождешься, сдохнешь, а потом лужи и грязь, а тут чистенько. А когда урюк цветет, вообще красота! — Так легко принимаешь решения, — восхитилась Румия. — И ни у кого не спрашиваешь. — Ты ж знаешь, я с детства такая! — Как хорошо, что ты приехала, а то я постоянно одна. — Тебе привет от Азамата. Румия закашлялась. — Как он? — Говорят, развелся. Румия схватила с плиты горячий чайник без прихватки, с грохотом поставила его обратно и затрясла рукой. — Обожглась? — Немного. Включив кран, она подержала ладонь под холодной водой. — Как там абика? — Ой, она ж тебе тұмар [165] передала! Айка достала из сумки завернутый в газету треугольный мешочек из ткани с веревочкой. — Вот, смотри, там соль и засохший перчик. Велела на кроватку повесить. Ей про тебя сны часто снятся. Румия взяла тұмар и нащупала через ткань кристаллы соли и продолговатый предмет. Прошла в спальню на цыпочках, чтобы не разбудить сына, привязала мешочек к верхней перекладине. Каждую ночь ей снились сны про Султана. То его украли, пока она зашла в магазин, то они вместе бредут по буранной степи, а за ними крадутся волки, то плач сына слышится в разрушенном здании, она бежит по лестнице, но та вдруг обрывается. Просыпаясь, Румия поворачивалась к детской кроватке и в свете торшера, который не отключала всю ночь, смотрела, как он спит. — Я такая тревожная стала, — призналась Румия Айке. — Все время за Султана боюсь. Мне кажется, я от этого так устаю. — Слушай, есть одна бабка. Она мне ячмень заговорила. Помнишь, у меня они постоянно выскакивали. — Ну. — Вот, как сходила к ней, больше ни разу не было. — Это ж другое. — Да к ней с чем только не ходят! И замуж выйти, и порчу снять. — Не нравится мне все это. — А вдруг поможет. — Лучше попью валерьянки. — Ну, сходи хотя бы к врачу. — Ладно. Запишусь на следующий понедельник, посидишь с Султаном? Только надо будет его отвлечь, чтобы я вышла. — Диас Румия, 1980 года рождения, двадцать пять лет, — врач сделала запись в карточке, сняла очки и протерла их подолом мятого халата. Без линз ее глаза, большие и выпуклые, как две лупы, казались потерянными. — Что у вас? — она прищурилась, надела очки и снова приняла строгий вид. — Задыхаюсь ночами. Сердце сильно стучит, одышка. Не могу шевелиться. Иногда кажется, что я умираю. Врач скривила губы. После осмотра и кардиограммы долго писала. — Сердце в норме. Магний попейте. Вот к невропатологу направление. Ох, что ж вы, молодые, такие слабые, чуть что — умираю. Нет такого диагноза — «умираю». Невролог, пожилой, бодренький и с бородкой, выписал успокоительное, безвредное, по его словам, для кормящих. — Если бы у вас были только панические атаки, когда вы в состоянии шевелиться, то с ними можно научиться справляться: сделать «лодочку», вот так, — он сложил ладони вокруг носа. — Попить воду, потрогать разные поверхности, назвать их, что-то посчитать. Но у вас к тому же сонный паралич — катаплексия пробуждения, по-научному. С такими симптомами обычно студенты во время сессий приходят. Надеются на освобождение. Но, увы, это даже не болезнь. Сколько приступов было? — Ой, не один и не два. Самое неприятное началось во время беременности. Но в последний месяц это происходит почти каждую ночь. — Прекрасно. Призраки чудятся? Румия замешкалась. — Ага, вижу по глазам, посещают. Стопроцентного рецепта от этого нет. Гулять на свежем воздухе, меньше смотреть новости, принимать теплую ванну перед сном. И не нервничать! Это снизит общую тревожность. Еще бы к психологу пойти, выяснить причины, но не у нас в поликлинике, — он понизил голос. — Лучше к частному. Правда, денег сдерет. — Ну, не знаю. Надо подумать, сегодня точно не успею, — Румия ощутила, что грудь наполняется молоком и оно вот-вот потечет. — Может, после вашего лекарства все пройдет? — Тогда могу дать такой совет: наблюдайте, что провоцирует приступы. Скорее всего, вы сдерживаете днем какие-то эмоции, особенно гнев и страх, а ночью позволяете им выйти, иначе вас разорвет. Природа мудра. Хотя бы проговаривайте: я злюсь, я чувствую страх. Поверьте, вам станет легче. Румия кивнула, взяла распухшую от записей и бланков карточку и вышла. Поднимаясь по лестнице, она прислушалась. Где-то лаяла собака, соседи на втором этаже снова ругались. Румия прибавила шаг. Тихо открыла ключом дверь и почувствовала запах бауырсаков. — Ну, как он? Не плакал? — шепотом спросила она Айку, выкладывавшую на сковородку квадратики теста. — Покричал немного, но я его покачала, спит, — Айка кивнула в сторону спальни. — Такой хорошенький! А я стирку тебе развесила, — она показала на батареи, где сушились ползунки. — Спасибо! Как ты все успела? — Да чего тут успевать! Что сказал врач? — Сонный паралич. — Что? — От нервов, говорит. Я и сама знаю. Но мне надо было услышать, что я не сумасшедшая. — Я бы тебе то же сказала. — Нет, правда, я иногда боюсь, вдруг у меня что-то не то с головой. Такие ужасы мерещатся. — Сходи к бабке. — Лучше попью лекарства и буду, как врач посоветовал, проговаривать чувства. Айка хмыкнула и поставила на плиту чайник. 164. Овощной соус из помидоров, хрена, чеснока и (или) острого перца. 165. Амулет у тюркских народов.