Глава 8 Игла 1995, поселок П. под Актобе К сентябрю в десятом классе осталось тринадцать человек. Половина одноклассников решила учиться в колледжах или пойти работать, среди них был и Мара. Класс затих, успокоился — то ли из-за его отсутствия, то ли потому, что все повзрослели и стали серьезнее. Лишь Жамиля по-прежнему вредничала, а Галина Мухтаровна с первого дня учебного года пугала двойками: — Испорчу вам аттестаты, если не будете слушаться! Летом Румия так и не ходила больше на дискотеку. Айку мать отпускала, и она пересказывала новости. Азамат теперь ходил на танцы с Назик, танцевал с ней медляк, на глазах у всех обнимал. Ну и ладно, думала Румия. Зато теперь можно ничего не скрывать от лучшей подруги и спокойно читать, рисовать или учить уроки, а не мучиться от странного чувства, которое и любовью-то не назовешь. Азамат провалил вступительные в институт, и осенью его должны были забрать в армию. — Нужно до проводов отвадить от него эту Назик! — решительно говорила Айка. — Тогда я буду с ним переписываться. Она сто пудов не дождется. — А если ты за два года в кого-нибудь влюбишься? — улыбнулась Румия, вспоминая, как та недавно восхищалась мышцами Ромки, когда он в майке подтягивался на физкультуре. На осенних каникулах старшеклассников отправили в актюбинский театр на гоголевского «Вия». Айка видела его в кино и рассказывала, как во время сеанса на словах «Поднимите мне веки!» Мара положил Ромке руку на плечо сзади, и тот испуганно заорал на весь зал. — А ты не боялась? — спросила Румия. — Чуть-чуть вначале. Но после Ромки мы так ржали, что весь страх прошел. В город обычно ездили на рейсовом автобусе, выходили у колхозного рынка и прогуливались по рядам. Улыбчивые, голосистые узбеки зазывали на сухофрукты, корейцы торговали острыми салатами, остальные — молочкой, сладостями, дешевой одеждой и хозтоварами. Выпечка, торты, пирожные — на базаре можно было купить все, но у школьников обычно денег было мало, поэтому обходились пирожками и стаканом газировки. Румия могла позволить себе больше, но брала то же, что и остальные. На этот раз их повезли на школьном автобусе. Старшеклассники хохотали, пели во весь голос и доводили до белого каления Галину Мухтаровну, которая то и дело вскакивала со своего места и кричала: — Что за балаган! Только в театре не позорьте меня, ради Бога! Потом ее крик слышался в театральном гардеробе: — Десятый класс, ну-ка, вместе держимся, не разбредаемся! И, наконец, в зрительном зале: — Все здесь? Жумагулов, не дергай Авдееву за юбку! Только когда на нее шикнула пожилая дама с высокой прической, Галина Мухтаровна села и замолчала, периодически поглядывая на учеников и еле сдерживаясь, чтобы не вдолбить в каждую непутевую голову, как себя вести. Школьники и сами притихли, когда погас свет и на сцену вышла Панночка с белой, словно вымазанной мелом кожей и венком из красных искусственных роз. Айка, дернув Румию за руку, шепнула: — Красивая. — Ага. Хома им тоже понравился — высокий, со звучным голосом и желтым нелепым париком. А вот Вий впечатления на Румию не произвел. Она ожидала, что будет страшно, а было смешно, особенно когда Айка закрыла глаза и схватилась за нее, без конца спрашивая: — Он ушел? Как только объявили антракт, застучали сиденья кресел: школьники ринулись в буфет. По пути их застал зов, знакомый мальчишкам всех времен и народов: «Наших бьют!» — и они умчались в туалет. С последним звонком взъерошенная Галина Мухтаровна загнала их в зал. Всюду слышались возбужденные голоса и смешки. Когда спектакль закончился, она чуть ли не силком вывела самых задиристых на улицу и загнала в автобус. Дождалась, пока все зайдут, устроилась на переднее сиденье и шумно выдохнула, вытирая раскрасневшееся лицо. Мальчишки оживленно переговаривались: — Я ему на! А он мне подножку, гад. Но я ему как врезал под дых! — А видел, как я его бросанул? Если бы дали время, мы бы их замочили, дрыщей городских! Айка вертела головой, Румие хотелось спать: накануне двойняшки полночи плакали. Румия любила воскресенье, потому что в этот день приходила абика и они вместе готовили что-нибудь вкусненькое. Сегодня решили испечь бэлиш с утятиной. Уток накануне купили у Камшат апай — та все лето пасла их возле маленького озерца, больше похожего на лужу. Абика, несмотря на то что на улице было еще тепло, пришла в стеганом теплом бешпете и черных ичигах [158], на голову повязала цветной платок. Она ловко разделала утку, маленьким острым ножом мелко нарезала мясо. Румия набрала в миску воды и стала чистить картошку, аккуратно срезая кожицу и тщательно выковыривая «глазки»: абика строго отчитывала, если хоть один пропустишь. Абика принялась за лук, когда вошла мама. — Лука поменьше клади, — поморщилась она, утирая выступившие слезы. — Сочнее будет, — отрезала абика и взглянула на маму. — Не ночевал? Мама сделала вид, что не слышала, и начала сосредоточенно мыть бутылку из-под молока. Заглянула внутрь, понюхала и перевернула сушиться. — Тұр былай [159], — оттеснила ее абика и ополоснула нож, когда мама подвинулась. — Зря ты этих детей привезла. Мама шумно выдохнула и хотела что-то сказать, но абика перебила ее: — Да, я понимаю, ты была в горе — и эти дети помогли оправиться. У тебя молоко течет, ты можешь их полюбить. А мужик не может! — Откуда тебе известно? — вскипела мама. — Сколько мужчин берут женщин с детьми и любят их! И из детдома берут! Почему же Ермек не может? — Потому что он хотел своего, — абика покачала головой. — А нам не даны сыновья, прости нас Аллах! — она на секунду глянула вверх и продолжила крошить лук. В тот же момент Румия порезала палец. Отложив нож, она подошла к крану, смыла кровь и грязь от картофельной кожуры и долго держала палец под струей холодной воды. Из спальни раздался детский плач, мама ушла. Водя куском сливочного масла по заржавевшей терке, абика проворчала: — Айсулу совсем хозяйство забросила — немудрено, что мужик убежит. Румия поморщилась. — Болит? Бинтом завяжи, — абика глянула на нее и начала просеивать муку. Румия приподняла палец и села, разглядывая абикины коричневые руки, трясущие сито, острый нос, который постоянно подергивался, будто пытаясь определить, чем пахнет, нахмуренные пучки бровей. Абика замесила тугое тесто, желтое от домашних яиц, раскатала круг, положила начинку: кусочки мяса, нарезанную тонкими ломтиками картошку, лук кольцами. Накрыла вторым кругом, проделала сверху дырку и залила в нее несколько ложек воды. Запах запекающегося бэлиша манил в кухню и поднимал настроение. Абика смотрела бразильский сериал, и ее нельзя было отвлекать; мама, раздевая малышей, что-то напевала. Румия с замотанным бинтом пальцем принесла со двора высохшие ползунки и распашонки. Близнецы были сыты и в благостном расположении духа. Дамир улыбался, причмокивал губками. Румия взяла его на руки и поцеловала в теплый лоб. — Как таких бросить? — мама вытерла с подбородка Амира слюну. — Вырастут и будут за тобой бегать. Румия рассмеялась. — Интересно, они будут такие же разные? — Наверное. Ну, пора делать массаж. Подогрей масло. Румия налила подсолнечное масло в железный ковш и поставила на тихий огонь. Осторожно потрогала масло локтем, как учила мама, и, убедившись, что оно теплое, выключила. Налила на блюдечко, отнесла в спальню. Мама окунула в масло ладони, растерла и провела по животику Амира. Тот замер и закряхтел. Она разгладила ему кожу, помассировала спинку, крепкие ножки и розовые пяточки. — А можно Дамира я? — спросила Румия. Мама с улыбкой кивнула, и она стала повторять ее движения. Дамир обиженно выпятил нижнюю губу, готовясь заплакать, но, услышав мамин голос, нашел ее глазами и дальше лежал смирно. На кухне зазвенел будильник. — Бэлиш готов, — сказала мама, вытирая руки о полотенце. — Иди выключай. Я их уложу и приду. Когда двойняшки заснули, а пышущий жаром бэлиш был разрезан и разложен на плоские тарелочки, явилась тетя Даша. Отдышавшись, она села на предложенный абикой стул, хотя на ее приветствие никто не ответил. — Какими судьбами? — ядовито спросила мама. Тетя Даша посмотрела на свои ноги в серых следках, помедлила и сказала: — Я прощения пришла просить. Абика подвинула тете Даше чашку и кусок пирога и подала глазами знак маме. Та хмыкнула и отпила чаю, пытаясь состряпать равнодушное лицо, но у нее не получилось: глаза покраснели, блеснули слезы. — Ладно, дело прошлое, ларек как новый теперь, — примирительно сказала абика. — Я не только из-за ларька, — тетя Даша не взяла бэлиш, но хлебнула чаю. — Мы еще порчу на вас наводили. Мама закашлялась. Абика зыркнула на тетю Дашу, та вся съежилась, точно ее сейчас стукнут по голове. — Это все Камшат, — затараторила она. — Это она. Я не знаю, как поддалась. Она мне наговорила всякого, что Берика вы эксплуатируете, что денег наворовали, а как еще столько товару купить… Мама покачала головой. — Мы ходили к баб Нине, она иголку заговорила, а Камшат воткнула, — продолжала тетя Даша. — Ах, гадюка! — возмутилась абика. — Куда воткнула-то? — Щас! — тетя Даша с готовностью вскочила и побежала в зал, все кинулись за ней. Она пошарила по нижнему краю штор и вытащила иглу. — Вот! Надо ее закопать или сжечь. Мама брезгливо на нее посмотрела, а абика показала тете Даше на дверь: — Сама и сжигай, мы не дотронемся! Тетя Даша боязливо посмотрела на маму и, неся иглу, как Кащееву смерть, пошла к выходу. — Вы меня прощаете? — спросила она, повернувшись у порога. — Бог простит, — ответила мама. — Все это ерунда, — сказала она, когда чаепитие продолжилось. — А авария? А Ермек? — спросила абика. — Он и раньше гулял, — пожала плечами мама. — А авария — мы ругались, вот он и не успел вовремя повернуть. — Все равно молитвы надо почитать и выбросить шторы. — Ты что? Знаешь, я их за сколько заказывала? Ну ладно, если хочешь, постираем. С молитвами, — она усмехнулась. — Ну от Дашки-то я ожидала, а Камшат что неймется? — А я говорила… — начала снова абика, но мама прервала ее жестом. — Болды, хватит! — Я видела, как Камшат апай наливала папе водку, — сказала Румия, и мама удивленно повернулась, словно только заметив ее. — Вот падлюка! Больше в долг ей не дам. Ну, теперь наши несчастья закончатся? — с напускной веселостью спросила мама абику. Та что-то прошептала. Папа вернулся к вечеру. Ему самому пришлось греметь крышками кастрюль и искать ужин. Если бы абика была дома, она бы такого безобразия не потерпела. — Можно подумать, он тебе сын, а не я дочь! — говорила мама абике, когда та заступалась за папу. — Он мужчина, — был обычный абикин ответ. Однажды, когда Румия была маленькой и к ним приехали родственники, мальчик, ее ровесник, стал отбирать у нее самокат. Румия хотела его пнуть, но услышала грозный окрик абики: — Нельзя бить мальчиков, ноги будут болеть! — Но он первый начал! — захлюпала Румия носом. Она всегда вспоминала этот случай с обидой. Сама абика, между прочим, оттаскала того мальчика за уши, когда он разбил банку с вареньем. — Мне можно, я старая, и ноги все равно болят, — сказала она. Румия вошла на кухню, когда папа доедал бэлиш. Нашел-таки, хотя мама спрятала его в холодильник со словами: пусть поищет! Он потянулся к Румие, молча поцеловал и продолжил есть. — Почему ты всегда уходишь? — спросила она. — Взрослая какая стала, — улыбнулся папа. — Школу скоро закончишь, — он потянулся рукой к ее голове. Она увернулась. — Бритоголовый опять приезжал. — Что хотел? — папа насторожился. — Не знаю, мама ему что-то в коробке вынесла. — Ладно, поговорю с Сигаем, ничего не бойся. Ночью родители ругались на кухне — приглушенно, чтобы не разбудить малышей. Когда мама возвращалась в спальню, она все же повысила голос: — Давно бы ушла от тебя, надо было еще тогда! Как привязанная, только стыд держит! А так бы и без тебя обошлась. Папа хлопнул дверью. 159. Отойди. 158. Мягкие кожаные или дерматиновые сапожки (тат.).

Глава 9 Роды 2004, Алматы Гинеколог весело выглянула из-под ног: — Сегодня будем рожать! — Как сегодня? — захлебнулась в словах Румия. — Срок через неделю! — Шейка раскрывается, плод крупный. В роддом! Румия растопленным маслом потекла к выходу. — Колготки мне оставила? — засмеялась врач. Натянув капроновые колготки, Румия застегнула ставший тугим в талии джинсовый сарафан. В коридоре ждала Айка, она приехала к родам. — Ты что такая белая? — Сказали рожать. — Шолпан Калиевна, вы сами примете, как обещали? — затараторила Айка в открытую дверь. — Да, как подойдет время, мне позвонят. Не волнуйтесь, не она первая, не она последняя! В роддоме выдали тряпичный мешок. — Одежду и обувь сюда складывай, получишь обратно при выписке, — скомандовала пожилая санитарка. — Снимай все полностью! Когда Румия разделась, та протянула резиновые шлепанцы и застиранный темно-синий, похожий на тюремную робу, халат. — А можно я в своем буду? — У нас все стерильное, роженица! Румия вздрогнула то ли от резкого голоса, то ли от нового статуса, которым ее наградили. Стала надевать больничную одежду. Санитарка рявкнула: — В душ сначала! Мыло там есть. Прямо по коридору, вторая дверь слева. Клизма нужна? — Я сама дома сделала! — поспешно ответила Румия и, прижав одежду к груди, потрусила в душевую. Двери здесь не было, только полупрозрачная клеенка. Сбоку от низенького поддона лежал коричневый обмылок. Она не стала его трогать. Повернула проржавевший кран. Отпрянула от потока холодной воды. Кожа покрылась мурашками. Когда вода потеплела, быстро ополоснулась. Вытерлась колючим полотенцем, оделась и пошла за медсестрой в палату. Крупная молодая женщина на койке в углу рассказывала, что сегодня умерли новорожденный и девушка семнадцати лет — после позднего аборта. — У меня здесь врачиха знакомая, — похвасталась она. — Так что я все знаю. Румия обратила внимание, что халат у нее домашний: цветастый, с ромашками. Почему-то ей остаться в нем разрешили. — Так 1 мая в этом году — сатанинский день, — прокомментировала худая с косичкой. — В гороскопе написано: нельзя планировать важные дела. Румия обняла опустившийся живот. Внизу кольнуло. Вскоре за ней пришла медсестра. Отвела в пустую палату, измерила давление и оставила на голой кушетке. Пару раз опять кольнуло и перестало. Постепенно стало темно. Замерзли ноги. Наверное, можно было встать и включить свет, попросить одеяло, но она почему-то лежала, ковыряя пальцем дерматин кушетки. — Только не сегодня, пожалуйста! — молила кого-то наверху. Заглянула медсестра. — Что там у тебя, схватки есть? — Нет, — виновато ответила Румия. — Спи теперь здесь. Держи одеяло. Утром не выспавшуюся на неудобной кушетке Румию отвели в общую палату. Она устроилась у окна. Принесли манную кашу. Цветастая (Румия назвала про себя так крупную в домашнем халате) начала возмущаться, что каша несладкая. Худая с косичкой сказала, это чтобы у детей не было диатеза. Румия проглотила кашу. Смуглая женщина с красивыми большими глазами и хрипловатым голосом достала колбасу, сделала бутерброды и один протянула ей: — Будешь? У меня много, не жалко! Румия помотала головой. — Да бери, не стесняйся! Меня Рада зовут, а тебя? Румия назвала свое имя и взяла бутерброд. Вкусно пахнущий хлеб съела. Кружок колбасы потихоньку, чтобы Рада не видела, отложила на салфетку: вдруг свинина. Не то чтобы она, как абика, брезговала ее есть, но сейчас не хотелось ничего нарушать — на всякий случай. Рада разговаривала по раскладному телефону-«лягушке». — Да говорю тебе, рай здесь! Не беспокойся, мамуля. Сегодня не приходи, тетка обещала зайти, а еще Александр и Веста. Отдыхать не дают! Когда Рада, грациозно покачивая бедрами, вышла в коридор, Цветастая, скривив губы, посмотрела ей в спину. — Зачем этих с нормальными людьми кладут! На удивленный взгляд Румии сказала: — Не поняла, что ли? Это ж цыганка! А если украдет чего, докажи потом! Румия вспомнила, как абика пугала ее цыганами и ставила веник метелкой вверх перед калиткой, когда те приезжали в поселок: — Не вздумай в глаза им смотреть! Заговорят, загипнотизируют, сама не поймешь. Вон Галю, соседку, обманули, отдала им три пуховых платка новых и пять килограмм масла! Когда Рада зашла в палату, напевая что-то на своем языке, Румия притворилась спящей. На обходе врач отчитала Раду: — Так, опять тебе колбасу притащили?! Запах на всю больницу! — Что вы, Наталья Ивановна! Обижаете! — Думаешь, я не знаю, что ваш табор приходит по три раза в день! С твоими отеками нужно диетическое питание! — Какой табор, Наталья Ивановна! Мы живем в ЖК [160]! Современные люди. Ну заботятся обо мне родные, что ж теперь! Наталья Ивановна внимательно посмотрела на Румию. — Что у нас? — Из меня что-то начало течь. — Какого цвета? Много? — Нет. Прозрачное. — Подойдешь на кресло через полчаса. Как только врач вышла, Рада вытащила шоколадное печенье. Худая с косичкой цокнула, Рада показала ей средний палец. Всю ночь Румия упрашивала себя начать рожать. Врач сказала, что если роды не начнутся в эту ночь сами, утром придется их вызывать. Румия сжимала мышцы, разговаривала с ребенком, представляла, как у нее все раскрывается. Схваток не было. Малыш шевелился редко и выходить не хотел. В шесть утра включили свет. Их с Цветастой увели в отдельную палату. Воткнули в руки иглы. Прозрачная жидкость побежала по трубкам в вены. Сначала дергало легонько. Потом сильнее. Часа через два давило изнутри так, словно сейчас разорвет. Она стискивала зубы, иногда подвывала. Хотелось встать на четвереньки, но не пускала капельница. Цветастая голосила без натуги, будто включала сирену. Между схватками похрапывала. — Я не могу уже! Посмотрите меня, — взмолилась Румия, когда подошла молодая акушерка в очках. — Рано по времени, первородки долго рожают! — махнула та рукой. — Пожалуйста! Осмотрев ее, акушерка приказала: — В родзал! И, надевая перчатки, сказала медсестре: — Вот бы Шолпан Калиевна не успела, хоть раз принять роды самой. — Можно в туалет? — прошептала Румия, держась за живот. — Это ты рожаешь! — обрадовалась акушерка и стала командовать. — Дыши. Не дыши! Дыши часто, как собака, неглубоко! В какой-то момент Румию обожгло. Скользкое тельце выплюхнулось из нее и издало свой первый крик. — Пришлось немножко порезать, не страшно, — под очками акушерки нарисовалась улыбка. — Мальчик, — сказали откуда-то сбоку. — Три восемьсот. Румию залило теплом и светом. В следующее мгновение она взлетела под потолок. Снизу раздавалось: — Кровотечение! Пульс нитевидный! Страха не было. Боль тоже растворилась. Каким-то образом она оказалась вне своего тела и теперь смотрела вниз на мертвенно-белые, раскинутые в стороны собственные ноги, на людей в медицинских халатах, которые суетились и кричали: — Пульса почти нет! Где Шолпан Калиевна? Наталье Ивановне звоните! Румия заметалась над их головами, хотела взглянуть на ребенка, но не увидела его. — Да вводи! — заорал кто-то. Ей точно дали под дых, и она снова оказалась в теле. Обожгло в груди, заныло в паху. Она уперлась взглядом в склонившееся над ней красное мокрое лицо в очках. — Фу-ух, — выдохнула акушерка. — Успели. — Где ребенок? — прошелестела Румия, но ее никто не услышал. Ее повезли на высокой каталке по коридорам. Она боялась упасть на поворотах, хваталась за края. Тело казалось большим и чужим, будто ее засунули в набитый мукой мешок. Перевалили на кровать. Укрыли. Потрогали руку. Снова воткнули иглу. — Посмотри за ней пока, — приказали кому-то. Кто-то подходил. Поправлял капельницу. Иногда трогал лоб. Будил, когда она погружалась в темень. — Не спи пока, нельзя. Потерпи. На соседней кровати плакали. — Да хватит уже! — громко возмущались с койки в углу. Судя по голосу, Цветастая. Утром опять что-то вкололи. На соседней кровати затихли, потом снова начали всхлипывать. Румия то проваливалась в сон, то просыпалась, вздрагивая. Где ребенок? Почему не дали его покормить? Хотела встать, было слишком больно. На продавленной пружинной койке ныла спина. Попыталась лечь набок, не получилось. Когда в палате стало светло, она огляделась. На соседней кровати лежала женщина и смотрела в потолок напряженно и внимательно, словно пытаясь прочесть невидимые слова. Длинные черные волосы, похожие на окрашенные, рассыпались по подушке. Что-то в ее красивом измученном лице показалось знакомым. Цветастая громко прошаркала в коридор. — Девушка, позовите, пожалуйста, кого-нибудь. Мне надо узнать, что с ребенком, — попросила ее Румия. — Да нормально все с ним, кормить принесут позже, сказали. Цветастая ушла и пришла с кружкой, из нее шел пар. Проходя мимо Румии, оглядела ее и спросила черноволосую: — Сколько было? Та медленно повернула заплаканное лицо. — На каком месяце? — настойчиво переспросила Цветастая. — На восьмом, — едва слышно выдавила черноволосая. — Врач сказала, ты даже на учете не стояла. Сама виновата, что так случилось. Черноволосая отвернулась и накрылась одеялом. Раздались сдавленные рыдания. — Чё реветь-то теперь, — жуя булочку, сказала Цветастая. — Не понимаю, о чем люди думают в своих аулах. Ну и рожали бы дома. Под одеялом затихли. Румия вспомнила. Это была красивая девочка из аула аташки, с которой они играли в детстве. Как же она тут очутилась и как ее зовут? А может, все это уже мерещится? Принесли на кормление детей. У Румии потянуло живот. Она смотрела, как раздают туго запеленутых малышей. Цветастой. Худой с косичкой. Молчаливой женщине в возрасте. Заныла грудь. — А мой где? — нетерпеливо спросила она медсестру. — Всех принесут, успеете. Черноволосая спряталась под одеяло и тихо завыла. Румие хотелось заткнуть уши и зажмуриться. Наконец принесли ребенка и ей. Положили рядом. Она смотрела на него и вытирала слезы рукавом халата. Глазки припухшие. На щечках красные пятнышки. Из-под пеленки торчат темные волосы. Она легонько прикоснулась носом к его щеке и почувствовала сладкий запах. Сын зачмокал губками, и она дала ему правую грудь. Он потыкался носом, издал что-то вроде мурлыканья и взял сосок. Румия ощутила неприятное потягивание внизу живота, как будто от груди туда тянулась тугая нить и малыш своим посасыванием начал дергать ее. Было больно и светло одновременно: в этот момент они снова стали одним целым. Покормив сына, она погладила его пальцем по волосам. Оглянулась на черноволосую и тут же прикрыла сына рукой. Устыдилась своего жеста. Черноволосая не смотрела в ее сторону и лежала уставившись в потолок. Цветастая пихала грудь ребенку, тот не брал. Худая радовалась дочери: — На мужа похожа! Красивая будет. — Что в этом опарыше красивого? — хмыкнула Цветастая. — Еще сто раз поменяется. Детей унесли. Румие хотелось лежать рядом со своим малышом бесконечно. И в то же время был страх: а если она уснет и раздавит его? Нет, все-таки хорошо, что их забирают. Но как они там лежат? А вдруг его уронят? Из левой груди полилось молоко и намочило халат. Она подложила под нее вафельное полотенце и вспомнила, что мама делала точно так же. После обеда привезли на каталке Раду. — Сын! — громогласно и энергично заявила она, словно не рожала, а съездила на курорт. — У тебя тоже сын, Румия? Молодец! — А у тебя? — глянула она на черноволосую. Та отвернулась. Румия прижала палец к губам и выразительно посмотрела на нее. — А-а-а, — Рада вздохнула и покачала головой. — Будете мандарины? — Нельзя ж цитрусовые! — взвизгнула худая с косичкой. — Той можно! — сказала Цветастая. — Все равно у ней ребенок умер. Румия вздрогнула. — Ох, какая ты неприятная женщина! — Рада посмотрела на Цветастую. — Сто процентов даю, муж тебя скоро бросит. Та фыркнула и что-то забормотала. Румия захотела в туалет. Поморщившись, она перенесла на пол ноги, села, а когда перестала кружиться голова, встала, опираясь рукой о дужку кровати. Пошла по стенке, чтобы схватиться, если вдруг упадет. Навстречу, как гусыни с отрезанными крыльями, ползли другие роженицы, стараясь не выронить пропитанные кровью пеленки, засунутые между ног. Во время тихого часа с улицы стали кричать. Рада, отвечая своим, едва не залезла на подоконник. Цветастая орала в форточку: — Придурок, уже нализался! А сына где? У мамки? Завтра протрезвеешь — приходи. Румию к окнам никто не звал. Тимур передал молоко с лепешкой, спросил в сообщении, что привезти. Звонили Айка с абикой и Мадина. Папа еще не поздравлял — наверное, обмывал. — Ты одиночка? — спросила ее Цветастая. — А? — не поняла Румия. — Мужа нет? — Есть, просто он на работе. — Ох и любопытная ты баба! — сказала Рада Цветастой. На обходе Шолпан Калиевна внимательно ощупала живот. — Румия, как ты всех напугала! А я на срочном вызове была, не успела. Подойдя к черноволосой, стала серьезной. — Волосы собирать надо, это негигиенично в роддоме. Как вы? — Пустите меня домой. — Как я вас отпущу? Рано. Полежать надо. Если все нормально, после выходных выпишем. — Я не могу, положите тогда отдельно. Здесь детей кормят, не могу на это смотреть. Жүрегім ауырады [161]. — Знаю, жаным, потерпи, некуда, все палаты полные, а к беременным тебя нельзя. К вечеру черноволосая начала стонать. Рада спала. Цветастая недовольно фыркала. Румия с трудом встала, подошла к черноволосой. — Тебе плохо? — Да. Румия потрогала ее лоб. — Горячий! Надо медсестру звать. В коридоре девушка в медицинском халате что-то писала в журнал. — Все лекарства дали, врача сейчас нет. Ждите. — Но у нее… — Идите, женщина. Без вас разберемся. В палате около черноволосой стояла Рада. — Пей, милая моя, пей, — она поила ее из кружки. — Что там, придут? — спросила у Румии. — Нет, сказали врача ждать. — Ей лекарство срочно надо! — Врачи лучше знают, а вы бы отошли, — прошамкала Цветастая, уминая печенье. — Вдруг она заразная? В отдельный бокс ее надо. — Это тебя в отдельный бокс надо! — зашипела на нее Рада. Через полчаса никто так и не появился. Рада пошла к медсестре. — Да я вам всю больницу разнесу! — слышался ее крик. — Пожалуйста, скажите, чтоб не ругалась, — прошептала черноволосая. — Ұят қой [162], они лучше знают. — Все, я звоню в облздрав! — завопила Рада. Молоденький врач появился через пять минут. Черноволосую увезли. На ее простыне расплылось красное пятно. Только сейчас Румия вспомнила ее имя: Кызгалдак — тюльпан. На выписку приехали Тимур с коллегой, Айка, папа и Мадина. — Что, не ожидала, моя красавица? — обняла она Румию и вручила букет пионов. — Твои любимые. А мы решили сюрприз сделать. Ну-ка, давайте мне эту вкусную булочку! — она повернулась к медсестре, державшей ребенка. Тимур неуклюже клюнул Румию в щеку, всучил розы. Папа был навеселе, с нелепыми спущенными желтыми шарами, будто украденными по дороге. — Абика сәлем передает! Он обнял Румию, а она по детской привычке задержала дыхание. Когда папа подошел к внуку и выпятил губы, чтобы расцеловать, Мадина строго на него глянула и передала младенца от медсестры Тимуру. — Держи, папаша, свое сокровище! Раду встречала толпа человек в тридцать с кучей букетов. Они одарили цветами, деньгами, конфетами и шампанским всех медсестер и загрузились в несколько черных машин. За Цветастой приехал суетливый маленький мужичок — она возмущалась, где синий бант, который заранее приготовила. Худую с косичкой увез тихий высокий мужчина. Кызгалдак никто не встречал. Она медленно спустилась по ступенькам и пошла к воротам пешком. Румия окликнула ее и предложила помочь. Оказалось, та жила теперь в поселке в сорока километрах от Алматы. Коллега Тимура вызвался отвезти ее на автовокзал. Прежде чем сесть в машину, Кызгалдак обняла Румию. — Рақмет! Сәбидің бауы берік болсын! [163] Румия так и не спросила, узнала ли та ее. 163. Пожелание новорожденному здоровья, букв. «Да будет у младенца крепкий свивальник!» (Свивальник — полоса ткани, которой раньше обвивали младенца поверх пеленок.) 162. Стыдно же… 161. Сердце болит. 160. Жилой комплекс.