Глава 7 Сохранение 2003–2004, Алматы Вдохнуть бы всей грудью — никак. Воздух втекает прерывистой струйкой, как по тонкому шлангу, который вот-вот пережмут. В тишину ночи врезается звук машины. Свет фар пробегает по потолку, стенам, выхватывает обои в цветочек, угол шкафа — и исчезает. Шорохи в коридоре, будто там мечется случайно залетевшая птица или летучая мышь. Румия прислушивается. Шелест становится ближе. Горло сжимается, пытаясь выдавить звук. Хочется втянуть голову под одеяло, но тело не слушается. Кто-то рядом. Сверху давит невидимое и сильное. Румию мелко трясет. Она с трудом поднимает глаза. Под потолком — женская фигура в длинном платье и с седыми распущенными волосами. Пульсирует между ключицами, словно вся кровь и жизнь сейчас здесь, в этой ямке под тонкой кожей. Женщина наклоняется ближе. Дышит в лицо. Румию обдает запахом старого погреба. Хочется превратиться в песчинку, пылинку, умереть, исчезнуть, лишь бы не слышать эти тяжкие вздохи. Она видит двух разных себя: изнутри — маленькую, бьющуюся о мягкие красные стены, снаружи — большую и неподвижную. Женщина-призрак шепчет по-татарски, не разобрать слов. Всхлипнув напоследок, растворяется, оставив удушливый смрад. Пальцы Румии, дрожа, захватывают плотную ткань пододеяльника. Замерзшие ноги подтягиваются к животу. — Ма! — шепчет она сухими губами. Слова застревают в горле. Протолкнуть их и закричать. — Мама! — наконец вырывается стон. Шумные короткие выдохи становятся реже. Тело сонно и медленно обмякает. В голове ни одной мысли. В глазах — ночь. Женщина в белом платье являлась с тех пор, как Румие сказали на очередном УЗИ, что родится мальчик. Услышав это, она заплакала, а Тимур расцеловал ее в обе щеки. — Ну что ты плачешь? Это же классно, сын! Вот тате обрадуется! — Да, — кивнула Румия. — Я просто. От радости. Но в ее груди появился страх, липкий, как приставшее к рукам мокрое тесто. Токсикоз, вопреки прогнозам, так и не прекратился. Она осунулась и совсем не набирала вес. Все время не хватало воздуха. Иногда открывала форточку и стояла у окна, жадно вдыхая. — Закрой, простынешь! — ругалась Батима тате. После ужина Румия выходила прогуливаться с Тимуром. При свете фонарей они шли на школьный стадион, где с визгом скатывались с небольшого пригорка на санках дети. Этот шум почему-то ее успокаивал. Тимур крепко держал ее за руку. — Может, хватит тебе работать? — в который раз уговаривал он. — Не понимаю, зачем в этот центр ходить, рисковать в гололед, а если поскользнешься? — Но я не могу целый день сидеть дома! — Декретные все равно не заплатят, ты ведь не в штате. Да и получаешь копейки! — Ты сам говорил, что это неважно! Я буду ходить на работу. Хотя бы еще пару месяцев. Они ходили по кругу, под ногами скрипел снег. Румие хотелось рассказать, что она боится рожать, что ей чудится странная женщина и как достает ее порой Батима тате. Но она молчала. Когда Тимур держал ее за руку, все это казалось неправдой, над которой он может посмеяться: — Ну что ты, глупенькая, выдумала? Ведь у нас все хорошо, а тате тебе помогает! И ведь правда, у них все было нормально. Тимур о ней заботился, не задерживался с работы, отдавал деньги, и она могла купить все, что захочет, а многого ей было не нужно. Они не ссорились, только иногда спорили по поводу работы, но он никогда не повышал на нее голос. Больше всего Румию беспокоило то, что она не радовалась малышу. В поликлинике она видела, как некоторые мамы с любовью гладят живот и несут его с таким достоинством, будто в их чреве весь мир. Ей же казалось, что внутри нее что-то очень хрупкое, и она боялась это разбить. А еще было страшно признаться, что она не знает, любит ли ребенка и сможет ли быть хорошей матерью. Батима тате встречала их, выговаривая недовольным тоном: — Что вы так долго ходите в темноте, я же переживаю! Она и так по часу днем на улице гуляет. Воздуха ей не хватает! Мяса надо больше есть, вот и все, гемоглобин поднимать. На этом сроке уже не может тошнить. В один из дней Румия решила испечь бисквит по рецепту из журнала. Три коржа получились нормально, четвертый подгорел. Она сложила их на столе, намереваясь отрезать почерневшее дно, а остаток бракованного коржа пустить на крошку для украшения верха. Ее отвлек звонок, а когда она вернулась на кухню, то увидела все коржи в мусорном ведре. — Тимурик не ест подгорелое, у него будет болеть желудок, — сказала Батима тате, намазала хлеб маслом и прошествовала к любимому дивану. Румия бросила фартук на стул и пошла в магазин. Она купила сметанник и уселась пить чай сама, не пригласив Батиму тате. Больше половины пирога оставила на столе, уверенная, что та поест, когда зайдет на кухню. К ее удивлению, сметанник остался нетронутым до прихода Тимура, да и за ужином Батима тате отказалась есть. — Ты не заболела? — спросил Тимур. Та сложила губы сморщенным бантиком и промолчала. На следующий день тате продолжила молчаливый бойкот. Не притронулась к предложенному омлету. Сама сварила яйца, принесла несколько пакетиков чая. А когда Румия зашла в соседний магазинчик за хлебом, пожилая продавщица бросила ей на прилавок сдачу и сказала: — Бессовестная! Румия округлила глаза. — Это вы мне? — Как тебе не стыдно так обращаться с тате! А с виду тихоня! Она все рассказала! Что ни еды, ни чаю от тебя не дождешься. Всю жизнь положила на племянника, а теперь чай в пакетиках покупает, масқара ғой! [152] — Вы… Вы не знаете, — Румия даже начала заикаться. — Кет айда [153], не хочу тебя слушать! Дома Батима тате бодро разговаривала по телефону. — Какая молодежь сейчас слабая! И врачи им потакают. Лежи, говорят. А разве родишь нормально, если все время на кровати киснуть? — С Маржáн разговаривала, у них на работе женщины даже в декрет не уходят, — сообщила она Тимуру за ужином. — Одна сразу после планерки родила и через неделю вышла. А какая Арайлы́м молодец! — это она про соседку. — Трое детей, за енешкой [154] ухаживает, пысық [155]. И стиральной машинки нет, все руками! Батима тате посмотрела на Румию. — Что-то у тебя веснушки расплылись. Дать тоналку замазать? Румие не хватило слов, чтобы что-то ответить. Батима тате часто комментировала ее внешность: — У тебя некрасивые зубы, на людях не смейся. — Не ходи насупленная, ребенок капризный родится! Следующим вечером Батима тате пожаловалась Тимуру, что Румия неправильно тратит деньги. — Тате, не переживайте, нам же хватает, — ответил он. — Ну, вам не мешало бы поменять шторы. Я даже в гости никого пригласить не могу, бедновато в квартире. А знаешь, что, пока тебя нет, она ходит в дорогое кафе? — Зачем вы так говорите? Вы же знаете, меня пригласили с работы, начальница день рождения отмечала! — на этот раз Румия не выдержала. Тимур глянул на нее так, что она замолчала. — Она меня предупредила, — сказал он тате. — Ты не понимаешь, она вырастила меня, — объяснил он Румие потом в спальне. — Замуж даже не вышла. Торговала в мороз и жару на рынке. Ты, по сравнению с ней, живешь в раю! Румия накрылась одеялом с головой, и у нее заныл живот. Утром стало болеть сильнее, низ живота сделался твердым, и Румия пошла в поликлинику. Врач после осмотра буднично сказала: — Угроза прерывания беременности. Выпишу направление в дневной стационар. Главное, покой — больше лежать и не нервничать. Палата напомнила ей комнату в общежитии, только кроватей шесть, занавески белые, со штампами, и специфический больничный запах. — Диас! — крикнула медсестра, и Румия вздрогнула — впервые ее позвали по фамилии мужа. После уколов магнезии женщины выходили из процедурной, держась за ягодицы и морщась. Потом дружно лежали под капельницей, знакомясь, рассказывая про мужей, енешек, начальников и гадая, у кого кто родится. — Если со спины не видно живот, то мальчик, — разъяснила Тамила в бархатном домашнем брючном костюме. — Девочки всю красоту забирают: и пигментные пятна от них, и нос расплывается, и живот неаккуратный. — А моей жеңге [156] на УЗИ сказали, родится девочка, а вышел мальчик! — поделилась маленькая Сандугаш. — Вот брат обрадовался, кричал на всю улицу! После процедур женщины достали кто печенье, кто сгущенку и сели пить чай. Румия отказалась: она не подумала взять еду из дома. — Ты не стесняйся, садись! — позвала ее Тамила. — Завтра и ты что-нибудь принесешь. Я, если вовремя не поем, такая злая! — У меня даже чашки с собой нет. — Спроси в столовой. Румия сходила за стаканом и села вместе со всеми. — А правда, что беременным нельзя отказывать? — спросила Сандугаш. — Правда, — кивнула Тамила, намазывая сгущенку на хлеб. — Я своему хоть ночью скажу: хочу клубнику, — он найдет. — Да ну? — уставилась на нее Сандугаш. — А что? У меня был такой токсикоз, что вообще не могла мясо готовить. Один раз слышу, как у соседей пахнет жареной картошкой. У меня аж засосало в желудке. Мужу говорю: иди попроси. Он: ты что, неудобно. Я говорю, ты хочешь, чтобы я тут умерла с голоду? Пошел. Там апашка, правда, хорошая, позвала нас, угостила, еще и курт с собой дала. — Надо же! — зачарованно смотрела на нее Сандугаш. — Если бы я своему так, он бы мне по башке надавал! — Когда сама себя не уважаешь, кто тебя будет уважать? — важно изрекла Тамила. — А один раз мы в два ночи ходили в круглосуточный ресторан: я захотела рыбу. — Гонишь? — вылетело у Сандугаш. Тамила пригвоздила ее натренированным взглядом. Звякнуло сообщение от Тимура. Румия прочитала: — Как ты? Что делают? — Прохожу лечение Вроде лучше Между капельницами она достала из сумки блокнот, карандаши и нарисовала силуэт беременной в просторном платье в японском стиле — с косой застежкой над грудью, вместо пуговиц — темно-красные бантики, рукав в три четверти. В таком платье играют на сямисэне [157] и гуляют в цветочных садах. После второй капельницы поменяла халат на удобные штаны с широкой резинкой. В коридоре глянула в зеркало, увидела в нем уставшую женщину с хвостиком жидких волос — они теперь выпадали так, что вся подушка была усеяна ими, а стричься тате не разрешала: сказала, плохая примета. Переобулась в черные неказистые сапожки со сплошной нескользкой подошвой. На крыльце подышала свежим морозным воздухом и пошла к воротам. Купила в магазинчике лукум и сушки — для больницы назавтра. Дома пожарила мясо, молча отнесла часть Батиме тате — та на этот раз не отказалась — и прилегла. Зазвонил домашний телефон. Румия не взяла: на него обычно звонили Батиме тате. Один аппарат стоял в спальне, другой в зале, по ним можно было разговаривать одновременно. Телефон коротко дзынькнул — Батима тате сняла трубку у себя. — Это тебе! — крикнула она. Теперь трубку в спальне взяла Румия. — Доченька, — услышала она родной голос. — Да, пап, привет. — Слушай, можешь мне переслать тысячи две? Его язык заплетался. — Ты снова выпил? — Ну не читай мне нотации. Абика тоже ругалась. Что я вам, маленький? — в голосе папы появилось раздражение. — Я сам знаю, как мне жить! И вообще, мне плохо без Айсулу! — он шмыгнул носом. — Пап, перестань. Денег у меня нету. И сил это слушать — тоже. — Что, дурак у тебя папка, да? Ты ведь таким меня считаешь! Думаешь, вот алкаш, а у меня душа болит… Румия положила трубку и пошла в ванную, захотелось ополоснуть лицо. В зале Батима тате ела пирожное на блюдечке, отставив мизинчик в сторону. — Да-а, у тебя отец алкоголик, оказывается, — сказала она, одарив Румию презрительным взглядом. — Вы подслушивали? — Тимур хоть знает, из какой семьи тебя взял? Это ж дурная наследственность. Не дай Бог, на ребенке скажется. Батима тате откусила пирожное, и Румие захотелось размазать его по ее большим, обвислым, как у бульдога, щекам. — Еще неизвестно, кто твоя мать! И что за ребенок родится! — Не трогайте мою маму! — крикнула Румия и с шумом захлопнула дверь спальни. Там она легла на кровать и, тяжело дыша, погладила живот. — Тихо, малыш, тихо, она просто говорит ерунду. Внизу больно дернуло. Готовить ужин она не вышла. Около семи в дверь просунулась голова Батимы тате. — Румия, будешь пирожное? — Нет. — Слушай, ну погорячились, с кем не бывает! Ты тоже могла бы промолчать, конечно, но разве сейчас как раньше воспитание? Ладно, я не обижаюсь. Я картошку на гарнир приготовила. Тимур придет, давай не будем ему ничего говорить, зачем расстраивать? Румия отвернулась. За ужином Батима тате весело рассказывала истории молодости. Тимур пристально посмотрел на Румию: — Что не так? — Все нормально. — Погляди на меня! — Зачем? — Я же вижу! — Я… М-м-м… Ну… У нее пересохло горло. — Что ты к ней пристал? — Батима тате подложила ему мяса. — У беременных так, гормоны. То есть настроение, то нет. Пусть отдыхает. А мы с тобой кино посмотрим. — Мы поссорились, — тихо сказала Румия. Батима тате затараторила: — Да разве это ссора? Она что-то не так поняла, я тоже. Мы уже помирились. — Меня тошнит, извините, — Румия встала и пошла в ванную. Утром она услышала приглушенные голоса и тихо вышла из спальни. — Значит, так, да? Ты меня выгоняешь? Говорили мне люди, зачем его берешь. А я думала: нет, я воспитаю его самым лучшим, — всхлипывала Батима тате. — И сейчас не верю, что ты меня променял на эту. — Это моя жена, мать моего ребенка, — сказал Тимур. — Я тебя никогда не брошу, всегда помогу, но у нее и так угроза, вдруг что случится. — Да, я поняла, навязываться не буду. Живите как хотите, но увидишь: она хитрая, тихо-тихо, а тебя под себя подогнет. Румия стала одеваться в больницу. Весь день ей было не по себе. Она не могла смеяться шуткам соседок по палате. Тимур, до этого посылавший по несколько сообщений в день, сегодня молчал. После больницы Румия долго не шла домой. Прогулялась по магазинам. Дома, переодевшись, сразу начала готовить ужин. Тате смотрела телевизор, а когда Румия поставила перед ней чашку чая и халву, демонстративно отвернулась. За ужином сидели молча. Румия с трудом проглотила пару ложек винегрета, и ее замутило. Батима тате тоже не стала есть ее борщ, разогрела в микроволновке макароны с поджаркой и предложила их Тимуру. Тот отказался. Доев борщ, ушел в спальню. — Ты не хочешь со мной разговаривать? — спросила Румия, войдя за ним. — Слушай, я с работы устал. — Я просто спрашиваю, — она присела на кровать рядом. — Знаешь, мне надоело приходить домой и видеть твое вечно унылое лицо, — он говорил совершенно спокойно, но от каждого слова ей хотелось закрыть уши. — Из-за тебя я поссорился с тате, и она уезжает. Тебе этого мало? Румие стало трудно дышать. Она открыла форточку и вдохнула морозный воздух. Батима тате уезжала утром. Тимур спустился с ее чемоданом ждать такси. Она окинула квартиру таким грустным взглядом, что Румие опять стало стыдно. Она подала ей пальто и выдавила: — Доброго пути! Извините, если что не так. Я вам беляши положила в дорогу. Батима тате внимательно на нее посмотрела. — Ладно, давай расстанемся нормально, не будем думать друг про друга плохо, это большой грех. Пусть ребеночек родится здоровым. С днем рождения! — Вы помните? — удивилась Румия. — А Тимур забыл. — Он мужчина. Ладно, я ему скажу. Тате великодушно подставила щеку для поцелуя. Придя с работы вечером, Тимур долго раздевался и шуршал пакетом. Румия улыбнулась — наверное, приготовил подарок. Он поел манты, яблочную шарлотку, которая сегодня особенно удалась, и засел смотреть боевик. Пакет так и остался лежать в прихожей. Румия заглянула в него и увидела ботинки мужа после ремонта. — С днем рождения, — тихо сказала она себе. В эту ночь Румия долго лежала с открытыми глазами. Тимур лег к ней спиной и быстро заснул. Она увидела себя со стороны: маленькую, никому не нужную в этом большом равнодушном городе, бледную точку на яркой картине, выброшенную на берег ракушку, которая ждет, что кто-то снова закинет ее в море. В коридоре послышались шаги. Запершило в горле. Шаги стали ближе. Румия хотела закрыть лицо руками, но они будто оцепенели. Под потолком, в густом и липком воздухе, возникла женщина в длинном белом платье. Стиснуло грудь. Призрак тяжело выдыхал в ее лицо знакомый запах старого погреба. Румия сделала судорожный вдох. — Тим!.. — прошептала неслышно. Дышать стало легче. — Тимур! — вырвалось наконец. — Ну что тебе? — голос мужа разрезал тягучий воздух. Призрак улетучился. Через боль Румия глубоко вдохнула, и лицо залило слезами. 153. Уходи давай… 152. …что за позор! 155. …шустрая. 154. …свекровью… (разг.) 156. Жена старшего брата. 157. Японский трехструнный музыкальный инструмент.