Глава 15 Леденцы 2003, Актобе На следующий день после поцелуев с Азаматом Румия заболела. Драло горло, поднялась температура, голова раскалывалась. Она лежала на диване, когда пришел Тимур. Было невыносимо стыдно смотреть в его встревоженное лицо, и она закрывала глаза. Когда он положил ей на лоб руку, Румия прошептала, что ему лучше уйти, чтобы не заразиться. Он ничего не ответил и принес чай с лимоном. Румия захлюпала носом. — Тебе плохо? — участливо спросил Тимур. Ей казалось, он сейчас скажет: — Я все знаю! Как ты могла? Но он поцеловал ее в лоб и поправил подушку. Румия болела неделю. Тимур приходил каждый день, приносил мед — «алтайский, лечебный», приторно-сладкие леденцы от горла, шиповник — «у бабушки одной купил, говорят, полезно». Когда горло стало болеть меньше, Румия сказала: — Спасибо за все, ты такой заботливый. Он провел пальцами по ее щеке, поцеловал и сказал: — Меня переводят в Алматы. Ты поедешь со мной? У Румии похолодело в животе. — В качестве кого? — спросила она. — В качестве жены. Он положил ее голову себе на плечо, погладил и снова спросил: — Поедешь? — Да, — прошептала она, и в горле закололо от резкой боли. Свадьбу решили не делать, только торжественную регистрацию. Отец Лауры хотел помочь деньгами, но Тимур отказался. — Не люблю быть должным. Дядя и так много для меня сделал. Румия согласилась. Она робела перед Лауриным отцом, большим и громогласным, хотя он по-доброму к ней отнесся и в загсе сказал Тимуру: — Девушка хорошая, береги! — Ой, пап, об этом не волнуйся! — Лаура обняла Румию. — Тимур так о ней заботится, даже мне завидно! Румия была в скромном белом платье, которое выбрала сама. Лаура и Айка, с которой они давно помирились, настаивали на пышном, но Румие приглянулось узкое, без обручей под юбкой и рюшек, Мадина одобрила бы. Жаль, она не смогла приехать — в Питере ее ждала дочка, которая на днях уезжала в Германию к жениху. — Представляешь, я скоро стану бабушкой! — говорила Мадина по телефону. — Скажу, чтобы внуки меня по имени называли. А ты, Румия, хорошо подумала? Какой он, расскажи! — Хороший, — сказала Румия. — Не пьет, работает, честный, серьезный. — Подарки дарит? — Да. — Ну ладно, ты девочка умная, надеюсь, не прогадаешь! Как-то вы быстро и неожиданно все повыскакивали. Я думала, повыбираю вам женихов, а меня никто не спросил! Пришлю тебе деньги, только мужу не отдавай — помни, у тебя всегда должна быть своя заначка! Абика на регистрацию надела расшитую кажекей [135] и блестящий платок. Она мало говорила, только иногда вытирала слезы. Когда Тимур помог ей подняться по лестнице на второй этаж загса, она прослезилась снова. Папа был свеж и в новой рубашке. — Смотри, зятек, дочку мою не обижай! — сказал он строго. «Кто бы говорил!» — так и услышала Румия голос Мадины, если бы она была здесь. Когда разлили шампанское, папа махом выпил бокал и расцеловал Румию. — Доча, прости, если что не так! Звони почаще, хорошо? — Ладно, больше не пей, — прошептала она. Айка была с новым поклонником — симпатичным, светловолосым Артуром, который смотрел на нее с обожанием. — Букет можешь не кидать, — шепнула она Румие, когда поздравляла. — Сразу, как закончите, отдавай мне. Румия улыбнулась и кивнула. Уже на улице подбежал Мади. — Это вам, Румия Ермековна! — он протянул ветку душистой сирени. — Ой, спасибо! Она погладила его по рыжим вихрам. Мади придирчиво оглядел Тимура и снова посмотрел на Румию. — Вы такая красивая! Навсегда уезжаете? — Пока не знаю. — Вы самая лучшая учительница. — Спасибо, Мади. А ты хороший друг. Они обнялись. Когда Мади отошел, Тимур помог Румие сесть в машину. Водитель издал долгий сигнал. — Азамат звонил, — произнес Тимур, когда тронулись. У Румии напряглись колени. — Сказал, не сможет нас проводить, передает привет. — Хорошо, — ответила Румия, и ее отпустило. 135. Разновидность казахского камзола, преимущественно из бархата.

Часть III

Глава 1 В Алматы 2003 Утро в Алматы начинается с пения птиц. Румия не знает, каких именно: в институте не учили различать голоса пернатых. Поют вразнобой и вместе, словно отвечая друг другу, заливисто и крикливо, в четыре-пять утра особенно громко. Она просыпается на рассвете и слушает, и ей хорошо оттого, что они хотят петь — и поют. Она глядит в окно, обвитое диким виноградом с уличной стороны, вдыхает прохладу, которая к полудню превращается в жар. Провожает на работу Тимура и прогуливается по асфальтовым дорожкам, петляющим между домов. Женщина в закатанных до колен штанах поливает из шланга желтые кустовые розы, Румия вдыхает запах дождя и смотрит на афганских скворцов-майн, которые с криками отбирают друг у друга упавший с дерева спелый урюк. Квартиру Тимур нашел в старой четырехэтажке неподалеку от Нархоза [136]. Его устроила цена за аренду, светлые комнаты и что в доме тихо, а Румие понравились аллейка рядом и приветливые соседи. В Алматы говорят «вверх» и «вниз», когда объясняют дорогу. Румия сначала не поняла, когда прохожий сказал им: — Пройдите два квартала вниз. — Это как? — спросила Румия Тимура. Он раньше бывал в Алматы и больше знал. — Вниз от гор, вон туда, — показал он. — А вверх — это по направлению к горам. — Но ведь их не всегда видно! — Потом привыкнешь, будешь определять из любой точки. Горы умеют быть разными: темно-синими и строгими, ярко-зелеными и призрачными, в легкой голубой дымке. То кажется, что они рядом, стоит пройти пару сотен шагов, а иногда — что это лишь картинка. Рядом с их домом, примкнув к одноэтажному магазину, гордо именуемому «мини-супермаркетом», стоит овощной ларек. Клубника в два раза дешевле, чем в Актобе. Там ягоды мало где продают. Только дачники — и очень дорого. Здесь — чуть ли не в каждом дворе. — Сколько вам, уважаемая? — спрашивает смуглый мужчина, брызгая на виноград из опрыскивателя. — Полкило. — А что так мало? Кишмиш сладкий, без косточек, попробуйте! — Да мы много не едим. — Ай-яй-яй, летом витамины надо есть, вон какая худенькая! Попробуйте, сами скажете: вай, Фаридун, дай мне пять килограмм! Она смеется, берет виноградинку, осматривается, чем бы вытереть, но под теплым взглядом продавца сует в рот. — Вкусно. Ну, давайте килограмм. — Что еще, дыня, арбуз? Если тяжело, сам донесу! — Нет-нет. Спасибо, мы вчерашние не доели. Около дома встречается старушка с палочкой, Анна Андреевна. Живет на пятом этаже, одна. Если что захочется выбросить, сначала надо показать ей, вдруг пригодится — она отдаст кому нужно. У детей трехкомнатная в элитном доме, навещают. Скоро приедет внучка из Питера. Артроз, диабет, давление, врач участковая хорошая, но не всегда лекарства бесплатные выписывает, иногда приходится звонить в акимат. Председатель КСК [137] — лентяй и только деньги гребет. Все это старушка сообщила при знакомстве. — Где виноград купила? — спрашивает. — У Фаридуна, — говорит Румия. — Он обдирает! Ты лучше сходи ниже, на Шаляпина, там нежадный. Он мне иногда на варенье бесплатно остатки отдает. И на Алтынсарина ничего не покупай: много накидывают, думают, все дураки. — Хорошо. — Все поняла? — Да, спасибо. В этом районе Алматы — как в поселке. Кажется, все друг друга знают и всем интересуются. Молодая женщина со второго этажа долго расспрашивала, откуда приехали и кем работает муж, за сколько снимают квартиру и не беременна ли Румия. У женщины трое детей. Один еще в коляске, двое ходят следом, держась за руки. «Если не забеременеешь, я тебе телефон дам», — заговорщически прошептала она, и Румия сказала, что ей надо идти домой. — Алия-а-а-а! — раздается сверху. На балконе большая женщина. Румие страшно, что балкон, маленький и старый, обвалится от зычного голоса. По двору идут мужчина и девочка лет десяти. — Алия-а-а-а! — звук нарастает. — Ну что? — недовольно кричит в ответ мужчина, задирая голову. — Алия, ты майку надела? — Да, — кивает девочка, и Румие кажется, что она очень грустная. — Покажи! — Да что пристала, — бурчит мужчина. — Алия, жаныңды шығарамын! [138] — требует женщина. Девочка задирает футболку и показывает майку. Румия отворачивается. Почему-то она ощущает противный стыд, как если бы ей пришлось раздеваться при всех. Немного погодя она смотрит вслед девочке. Та идет ссутулясь и опустив голову. Дзынькает эсэмэска от Тимура: — Что делаешь? — Гуляю — Не забудь, в 13 привезут холодильник Как установят, напиши Румия приходит домой, достает альбом и рисует. Тонкие ноги и руки девочки-подростка, костюм, похожий на теннисный, — футболка и короткая юбочка. Румия давно не рисует лица, но все равно чувствует, какие у каждого нарисованного ею героя эмоции. У этой девочки — прямая осанка, она смотрит на мир дерзко и весело. На следующий день Румия видит Алию, гуляющую с малышом. Рядом пинает мяч мальчик чуть постарше в красно-белой футбольной форме с надписями. — Принеси мне воды! — приказывает он Алие. — Сам принеси! Мальчик пинает ее в бедро. — Ты что? — возмущена Румия. — Нельзя так. — Своих детей воспитывай, от моих отойди! — раздается крик сверху, и Румия снова видит большую женщину на балконе. Алия опускает голову и отходит. Малыш ревет. — Успокой его! — орет женщина. Алия берет ребенка на руки. — Дома еще получишь, — мстительно говорит ей мальчик в футбольной форме. За ужином Румия рассказывает все Тимуру: о девочке, мальчике и большой женщине на балконе. — Не вмешивайся, — говорит Тимур, добавляя в суп соль. — У них свои порядки, ты ничего не изменишь. — И завтра эту девочку будет бить муж. — Никто не знает. Может, она только станет сильнее, превратится в большую женщину и будет всеми командовать, — у Тимура явно хорошее настроение, и он не намерен его портить. — Вкусный суп, только чуть больше соли́, ладно? Он через стол целует Румию в щеку и рассказывает, как сегодня его похвалил начальник. А у нее не выходят из головы та девочка и ее грустный взгляд. — Тебе неинтересно? — спрашивает Тимур. — Прости, я задумалась. Ты молодец, не зря столько сидел над проектом. — Да, представляешь, все получилось даже лучше, чем думали! — Хорошо! А я ходила в две школы сегодня. — Опять? Мы же вроде решили, что в государственную не пойдешь. — В частный центр тоже заходила, но там не мой профиль. С малышами играть, рисовать, лепить. Нагрузка небольшая — три часа в день. — То что надо. Отработала — и все, зато и ужин успеешь приготовить, и дома прибраться. А если с утра до вечера в школе пахать, будешь уставать. Ты же сама жаловалась, что система не дает работать творчески. А в центре классно — поиграла, ни контрольных, ни оценок, ни экзаменов, дети маленькие, не огрызаются, не спорят. — Мне неинтересно, Тимур. И вообще, я хочу быть дизайнером. — Я думал, тебе нравятся дети. — А при чем тут это? — Ну не знаю, по мне, работать в центре очень удобно. И это ближе к творчеству. — Ну да, с одной стороны. И ездить не надо. — Вот! Знаешь, сколько я времени в пробках теряю! — Но зарплата меньше, чем в школе. — Насчет денег не беспокойся, мне обещали прибавку. — Хорошо. Я подумаю. Румия убирает со стола тарелки и готовит чай. Пока Тимур принимает ванну, она открывает альбом. Девочка-подросток на вчерашнем рисунке выглядит поникшей. Темнеет в Алматы непривычно рано — говорят, из-за гор. В Актобе в это время еще светло. Тимур, идя с работы, обычно берет напрокат кассеты. Он любит боевики, Румия — что-нибудь романтическое. Чтобы никому не было обидно, три дня они смотрят боевики, три дня — мелодрамы, по воскресеньям — комедии. Тимур во время душевных терзаний героев поначалу мужественно сидит рядом, потом засыпает. Румия заметила, что он не выносит истеричных женщин даже в кино, а она не может смотреть сцены насилия. Когда на экране разыгрывается скандал, Румия делает звук потише, а если предчувствует страшное, выходит в кухню попить воды. Сегодня вторник, смотрят «Призрак». — Тебе понравится, — сказал Тимур, когда принес кассету. Фильм и вправду хороший. Когда герой Патрика Суэйзи навсегда уходит, Румия вытирает украдкой слезы. Тимур обнимает ее и привлекает к себе: — Пойдем. В спальне она чувствует в темноте его кожу, колючую щеку на своей щеке, большие теплые руки. Ей приятны его объятия: они окутывают ее дрожащее тело, как кашемировый шарф. Не стучит сердце от страсти, нет мурашек, не хочется танцевать, зато слышен каждый его выдох и вдох. Она растворяется, как холодные сливки в горячем чае. В этот момент есть только он, а ее нет. Нет ее сухих губ, зажмуренных глаз, сомкнутых на его спине рук. Вся она — только в мыслях. Почему он никогда не говорит, что любит? И не спрашивает, любит ли она его. А если спросит, что она ему ответит? Когда все кончено, Румия тихонько встает, идет в ванную, потом долго лежит на кровати без сна. Слушает, как он спит. Трогает свой живот, холодный, как у лягушки. Нюхает пальцы — они ничем не пахнут. 138. …душу вытрясу! 137. Кооператив собственников квартир. 136. Университет в Алматы.

Глава 2 Амир и Дамир 1995, поселок П. под Актобе — Актобе Маму выписывали перед Первым мая. Дядя Берик сам предложил съездить за ней в город. Папа поначалу отказывался, но абика сказала: — При чем тут Берик? Женщины вечно намутят, а мужику страдай. Папа согласился. — Можно я с вами поеду? — спросила Румия. Он кивнул. Мама накануне передала записку, чтобы привезли пеленки и два маленьких одеяла, которые она готовила к родам: одно синее, расшитое белым кружевом по бокам, — для мальчика, второе — желтое — если вдруг будет девочка. Она запретила врачу сообщать ей пол на УЗИ. — Наверное, хочет отдать женщинам в роддоме, — складывая вещи, сказала абика. — Сейчас не каждый может это купить, а ей ни к чему хранить, расстраиваться. Папа приноровился прыгать по дому на здоровой ноге без костылей. Два последних дня он не пил, и, хотя лицо у него до сих пор было опухшим, абика радовалась: — Айсулу приедет — хоть запаха водки не будет. Румия села в машину сзади, за папой, и иногда протягивала вперед руку и дотрагивалась до его чисто выбритой щеки. Он всю дорогу молчал, а дядя Берик рассказывал, что купил голубую эмаль и, пока они приедут, его сын покрасит ларек. — Еще лучше старого будет! — сказал он воодушевленно, повернулся к папе, но не получил ответа и снова стал смотреть на дорогу. Раньше Румия никогда не думала, какой дядя Берик, как он выглядит, он просто всегда был рядом. Но после происшествия с его сыном она словно видела его впервые и мысленно сравнивала с отцом. Оба они были смуглыми, дядя Берик чернее, под его пористым носом кустились усы. Папино лицо было гладким — только когда он пил, становилось одутловатым и живые карие глаза прятались под нависшими веками. Папа был выше и более подтянутым, ходил спокойно, даже важно. Дядя Берик, несмотря на большой живот и пятилетнюю разницу в возрасте не в его пользу, двигался быстро и суетливо. На свадебной фотографии папа был чернобровым красавцем. Мама едва доставала ему до плеч даже на каблуках. Тогда у нее была тоненькая фигурка и детское личико с большими глазами. До второй беременности мама оставалась стройной, но лицо ее, по-прежнему белое и без морщинок, словно потухло, как будто предчувствовало, что ничем хорошим это не кончится. К роддому подъехали в разгар дня, когда солнце сияло так ярко, что хотелось прикрыть глаза или спрятаться под козырек. Румия подождала, пока папа с костылями вылез. Возле узкой дорожки выглядывали из травы несколько желтых одуванчиков, и она подумала, что в этом году они с Айкой еще ни разу не плели из них венки на голову. В приемном покое папа назвал фамилию, медсестра пошла за мамой. Потом вернулась, забрала детские вещи и одеяла, сказала, что нужно подождать минут двадцать. Они стояли в полутемном коридоре, и Румия размышляла, для чего больницы делают такими мрачными, если людям в них и так плохо. Женщина в белом халате что-то кричала. Послышались быстрые шаги и возбужденные голоса. Наконец, когда стихло, по лестнице спустились мама и две медсестры, которые держали большие кульки из одеял: синий и желтый. У мамы был такой вид, будто она чего-то стесняется. Глаза ее бегали туда-сюда. — Доченька, — она поцеловала Румию, и сильнее запахло лекарствами. Папа обнял ее одной рукой. — А это, — мама показала на кульки, — Амир и Дамир. Только сейчас Румия увидела в одеялах пухлые личики. — Кто это? — прошептал папа. — Наши сыновья. — Ты с ума сошла? — Дело сделано, — жестко сказала мама. — Мы их усыновляем. — Ты бы хоть спросила меня! — возмутился папа. Младенец в желтом кульке заплакал, мама взяла его на руки. — Без них я никуда не поеду. Не забывай, это ты во всем виноват! Иди распишись там. Папа как-то сразу сник. — Ладно, — махнул он и пошел за медсестрой. На улице мама велела Румие сесть в машину сзади, подала желтый кулек. Со вторым села рядом сама. Румия заглянула в одеяло. У малыша был крохотный носик с белыми точками, аккуратные губки и тонкие реснички. — Правда, милые? — сказала мама. — Понюхай! Румия осторожно прикоснулась к щеке ребенка и почувствовала сладкий запах. Папа сел впереди. — Расписался? — напряженно спросила мама. — Да, но… Ты хорошо подумала? Мама с явным облегчением вздохнула. — Ты же хотел сына, вот тебе два, — она поправила шапочку малышу в синем. — Это Амир, он чуть крупнее и молчун. А Дамир — егоза, всегда торопится, захлебывается и кричит, — она улыбнулась. — Поехали! Оставшуюся часть пути опять молчали. Малыш в руках Румии иногда смешно причмокивал. Возле дома папа с дядей Бериком помогли вынести детей. Ларек сверкал свежей голубой краской на солнце, но мама не обратила на него никакого внимания. Абика, выбежавшая навстречу, изумленно ахнула: — Ойбай, это чьи? — Наши, — спокойно ответила мама. Дома она развернула малышей, протерла ладонью мокрые лобики. Тот, что крупнее, закряхтел, а мелкий обиженно заплакал. Мама приложила его к груди. — Где ты их взяла? — не унималась абика. — Как где, в роддоме! Всем кормить принесли, а я в туалет по стеночке. Слышу, ребенок плачет, и как будто он мой, сразу такое чувство. Зашла в палату, там эти два комочка лежат, никто не подходит. Попробовала покормить, а потом не смогла оторвать от себя. Так я их и нашла, — мамин голос потеплел. — Это же подарок небес, да еще двойня! — Ох, Айсулу, о чем думаешь? — абика брезгливо поглядывала на детей. — Кто их родители? Наркоманы, проститутки? А вдруг больны чем-нибудь? — Мальчики абсолютно здоровы, — твердо ответила мама. — Незамужняя родила — видно, побоялась позора, оставила. Им нужна я, а они — мне. Главное, у меня есть молоко. Правда, малыш? — ее голос сразу смягчился. — Жа-а-аным, — она вытянула губы и поцеловала светленького в носик. В груди Румии кольнуло. Она не помнила, когда мама в последний раз с ней так ласково разговаривала. — Обкакался! — мама засмеялась и показала на второго, пеленка которого стала желтой. — Будем мыть попку. Румия зажала нос. — Мне надо делать уроки, — сказала она и ушла к себе.