Часть II

Глава 1 Возвращение 2002, Оренбург Платье было великолепным: до щиколоток, из гладкой мерцающей ткани молочного цвета, с вырезом лодочкой и тонким поясом. Румия приподняла подол, вышагивая к дому Мадины. Рядом бродил взлохмаченный мужчина в широких штанах и расстегнутой на животе рубашке. Он что-то напевал себе под нос в утренней тиши, а когда поравнялся с Румией, одарил ее счастливой улыбкой и протянул одуванчик со словами: «Фея грез моих». Она улыбнулась в ответ и вошла в подъезд. Через минуту за дверью послышался голос Мадины: — Ты, Румиюш? Даже в семь утра и с постели Мадина выглядела красоткой: в шелковой пижаме — рубашке с шортами, открывающими спортивные бедра, с аккуратной короткой стрижкой, будто только из парикмахерской. — Ну, как выпускной? — спросила она, потрепав Румию по щеке. — Хорошо! — та скинула туфли. — Уф, наконец-то! Ноги устали. — Устала она! Я в твоем возрасте могла двое суток не спать! На незастеленной кровати возлежал белоснежный кот Мартин. Румия опустилась рядом и стянула колготки. Ощутила босыми ногами прохладный пол. — Ты говорила останавливать тебя на этих словах, — напомнила она, снимая платье. — Да-да, это старушечье, а я еще молода! — Мадина состроила кокетливую гримаску и погладила кота. Мартин благосклонно замурлыкал. Она покрутила в руках платье: — Не запачкала? Вроде чисто. Можем продать. Да-а, разве такое на базаре купишь? А в бутиках будет стоить как полмашины. Все, наверное, вырядились как инкубатор, а у тебя эксклюзив! Мэйд бай Мадина и Ко! Я по твоему эскизу вчера еще одной девочке сшила, только оливковое. И кивнула на кровать: — Поспишь? Мадина вышла на балкон, где по утрам делала зарядку на резиновом коврике. Румия мягко подвинула недовольно фыркнувшего Мартина и нырнула под тонкое синтепоновое одеяло. Хотелось спать, но в голове звучала музыка, кружились лица однокурсников и подруг — за день до этого они собирали вещи и прощались в общаге. Бибка упаковывала коробки, потом начинала всхлипывать и обещала приехать к ней в Казахстан. Зарине помогал губастый парень с прилизанными волосами и гнусавым голосом, с которым она съезжала на квартиру. Зарина с его поддержкой решила остаться в городе: он был сыном какой-то шишки из мэрии. С Серегой они давно порвали: тот узнал об изменах, а любовник-преподаватель попросил больше не беспокоить его из-за ультиматума жены. — Да хватит реветь, — раздраженно сказала Зарина, когда Бибка начала вытирать глаза рукавом. — Румия, забери ее с собой, найди нормального казахского казаха, пусть детей нарожают. Бибка всхлипнула громче. — Румия мне ближе, чем сестра. — Ну да, я сопли тебе вытирать не буду. Зарина застегнула сумку и кивнула своему кавалеру: — Вадик, на выход неси! Тот с готовностью схватил тяжелую сумку и потащил к дверям. Бибка возмутилась: — А что я родителям про тебя скажу? Опять мне оправдываться! — Что меня как особо одаренную оставили в универе, — засмеялась Зарина. — Ну, давай, Румия! Они обнялись. — Он ведь через месяц ей надоест, — вздохнула Бибка, когда Зарина скрылась. — А ты к себе в школу поедешь? — спросила Румия. — Нет, пойду торговать, магазин в аренду возьму. На фиг мне эта нищенская зарплата. Она взяла полторашку лимонада, стоявшую на полу, и отхлебнула. Вытерла лоб задранной футболкой. — Блин, такая жара! Только не говори, что ты в школу пойдешь. — Ну а куда еще? Пойду. — Тебе же Мадина такое место нашла! Слушай, ну, если тебе не нравится, поедем к нам, кровать Зарины дома свободна. Вместе начнем крутиться. — Меня абика и папа ждут. После долгих объятий и заверений в том, что будут другу другу писать, они наконец распрощались, и Румия поехала на выпускной. Встала она к обеду. Умывшись, прошла на кухню, где Мадина варила суп и смотрела сериал по маленькому телевизору, поставленному на холодильник. — Выспалась? Ну, давай рассказывай, — она сделала звук тише. — Парни были? — Да Иванов, который Вовка-матершинник, заумный Кондратьев и Токтамысов с геофака, больше никого. — Что за Токтамысов? — Мадина приспустила очки. — Ты о нем ничего не говорила. Казах? — Да, но у него девушка в поселке, и вообще он не в моем вкусе! — В поселок едет работать? Не, такие нам не нужны! — Вообще-то я тоже еду в поселок, — Румия взяла из вазочки чернослив. — Погоди, сейчас будет суп! И что ты про поселок заладила! Стоило ради этого получать красный диплом? Мадина сполоснула под краном редиску и зеленый лук и стала их нарезать. — Тебе надо ехать в Актобе, — наконец сказала она странным сдавленным голосом. — Думала, ты опять будешь уговаривать остаться в Оренбурге, — ответила Румия, отправляя кружок редиски в рот. Мадина подошла к плите, попробовала суп и засмеялась: — Абика всегда меня ругала за это. — За что? — Что из половника ем. Говорила, что муж будет с большим носом. Ну и где этот муж? Мой Володька курносый был. Она выключила газ и разлила суп по тарелкам. Поставила на стол. Румия пересыпала редис с луком с доски в стеклянную салатницу, заправила сметаной. Мадина задумчиво разглядывала фрикадельки в бульоне, словно размышляя, есть их или не стоит. — Да, сама тебя сюда перетянула, а теперь говорю: уезжай. Она снова замолчала. Румия попробовала салат. — Соли, кажется, не хватает. Мадина подала солонку. — Понимаешь, я как оторванный кусок, — она покрутила кольцо с прозрачным камушком на пальце. — И там чужая, и здесь. Иногда такая тоска. Не хочу, чтобы у тебя так было. Езжай и живи на своей земле, ты же всегда считала себя казашкой, — она быстро заморгала, встала и, открыв дверь холодильника, стала что-то там рассматривать. — Хм, что я хотела? Приправу? А, тьфу, она же в шкафу! В тот же вечер она проводила Румию на вокзал.

Глава 2 В бане 1994, поселок П. под Актобе Мама вернулась из больницы другой. Похудела, осунулась, лицо стало бледным. Теперь она чаще была дома: готовила, читала, вязала. Делала все медленно, а не рывками и нервно, как раньше. Папа без конца спрашивал, как она себя чувствует, забирал у нее тяжелые сумки, сам ездил за товаром и бежал на улицу, когда поздние покупатели стучали в окно. Румие нравилось смотреть, как они перешептывались и смеялись. Только абика почему-то постоянно вздыхала и неодобрительно качала головой. Однажды они с мамой шили и не заметили, как Румия, сделав уроки, подошла к спальне: из-за шкафа ее не было видно, а шаги заглушил звук швейной машинки. — Не понимаю, чего ты боишься? — сказала мама, когда шум смолк. — И возраст нормальный — подумаешь, тридцать три. Вон, Роза в сорок родила! — Да дело не в возрасте! — раздался голос абики под звук разрезаемой ткани. — В Ермеке?.. Видела, как он светится? Обещал больше не пить. Всю жизнь сына ждал. — А если не сын? — Я чувствую, что мальчик. — Лучше бы девочка. — Ты опять за свое? — голос мамы стал раздраженным, как раньше. — Перед первыми родами талдычила, что нам нельзя мальчиков. И во второй раз, когда Румия обожглась, накаркала до выкидыша. Все, хватит! Она отодвинула стул и встала. Румия попятилась назад, накинула куртку и тихо вышла. На улице села на крыльцо, припорошенное первым снегом. Подбежал Жолбарыс, лизнул руку. Она погладила короткую шерсть, а он улегся на замерзшей земле, подставляя живот. Стал покусывать пальцы. Румия встала, принесла с веранды ломоть хлеба и протянула ему. Пока Жолбарыс ел, она задумчиво чесала его за ухом. Вспомнила, как ей больно сдирали корочки с ожога в больнице и никто не приезжал. Значит, тогда дома что-то случилось? — Румчик, — прервал ее мысли папа. — Баня готова, иди, пока нежарко. Вон и Айка уже пришла. Раньше Румия ходила с абикой и мамой в общую совхозную баню по пятницам, в женский день. Там ей не нравилось. Запах протухшей мыльной воды снаружи: слив выходил на улицу и исчезал под землей. Очередь в холодном зале с каплями на почерневших стенах. Хриплый голос бабы Стеши в стеганке и с обмотанной спиной — она собирала деньги в железную банку и громогласно произносила: «Следующий!» Предбанник, где пахло вениками и сырой одеждой. Здесь раздевались, сидя на скамейке, а одежду вешали на железные крючки или складывали в узкий шкафчик. Пока абика стягивала чулки, а мама уходила в моечную, чтобы занять место получше, Румия, кутаясь в полотенце, смотрела на спины со свисающей кожей, выцветшие сорочки, рейтузы с желтыми пятнами и дырками. Однажды спросила маму: — А разве в Советском Союзе есть бедные? — Бедных нет, а дефицит есть, — тихо сказала мама, надевая розовую комбинацию на тонких бретельках. — Хорошо, когда у тебя блат: хотя бы тут чувствуешь себя человеком. В моечной мама брала тазы, ополаскивала кипятком из железного ковша, набирала воду и ставила на бетонный выступ, тянувшийся вдоль стены. Румия заходила в баню, прикрывая длинной мочалкой себя и куклу. Как-то рыжая тетя Лена из двухэтажки привела сюда сына, семилетнего Федьку. Женщины ругались, а тетя Лена говорила, что растит его одна и в баню с мужиками не пустит. Румия спряталась за абикой, чтобы Федька ее не увидел, хотя он и сам жался за материнской спиной. Больше его не приводили, но Румие все равно не хотелось, чтобы кто-то видел ее голой. Она изо всех сил мылила мочалку, чтобы получилось побольше пены, и покрывала ею себя и свою куклу. Женщины в бане были разные: маленькие с коричневыми впалыми сосками, рослые с большой грудью, нередко со шрамами через весь живот — оттуда, по словам Айки, вытаскивали детей. Одни мылись молча, другие громко разговаривали, смеялись, стегали друг друга вениками в тесной удушливой парной за деревянной дверью, иногда ругались. Школьницы быстро ополаскивались и выходили. Румия тоже старалась скорее закончить мытье и выскользнуть в предбанник. Там вытиралась, натягивала на влажные ноги тугие колготки, скручивала на макушке волосы в узел и накрывала голову полотенцем, а зимой еще пуховым платком. Единственное, что ей нравилось в бане, — когда мама покупала на выходе стакан сока, который наливали из трехлитровой банки через дырку в железной крышке — березовый или персиковый. Теперь баня у них была своя: папа построил в прошлом году. По субботам Айка приходила к ним мыться. В предбаннике стоял запах дыма. Румия обернула тряпкой железную ручку двери, чтоб не обжечься, толкнула ее и вошла в моечную. Здесь царил пар, пахло свежим деревом и хвойным мылом. В тазу отмокал кленовый веник. Они с Айкой забрались на верхнюю полку и растянулись, касаясь друг друга боками. Приятно нагрелись спины и животы, по телам начинали стекать капли. — Хорошо! — потянулась Айка. — Ага. Они полежали еще, а когда жар стал нестерпимым, спустились на горячую сухую скамейку. Набрали по очереди воду в тазы: кипяток — ковшом с длинной ручкой из бака сверху железной печки, холодную — из фляги на полу. Сели на доски еще ниже. Приоткрыли дверь. Набрали в ладони ледяной воды и ополоснули лица. Румия бросила взгляд на Айкино тело: полное, с грудью, почти как у взрослой женщины, — и посмотрела на свои худые ноги и руки. — Как ты думаешь, я нравлюсь Азамату? — спросила Айка, намыливая вязаную мочалку. — Ну, не знаю, наверное. Румия опустила в таз голову, потом отжала волосы, налила шампунь на ладонь и размазала по всей длине волос. — Он такой лапочка, — Айка хихикнула. — Я бы с ним ходила. А тебе кто нравится? Румие представилось смуглое лицо Азамата с высокими скулами, его прямой взгляд. — Никто, — она наклонилась и стала полоскать волосы. В глазах защипало, она окунула лицо в ковш с холодной водой. — Ну прям уж никто! — Айка медленно стала мылить ноги. — А Сапар? — Ой, это было в первом классе. А сейчас бесит. Столько понтов! — А я всегда кого-нибудь люблю, — Айка набрала ковш холодной воды и резко вылила себе на голову. — Фух, классно! — Я тебе что-то скажу, только это секрет! — Румия подняла глаза на окошко, как будто под ним кто-то мог подслушивать. — Конечно! Ты в кого-то другого влюбилась? — Моя мама беременная. — Ого, правда? — Они с папой хотят мальчика, а абика — девочку. — Везучая ты! — Айка открыла яичный шампунь и принюхалась. — Если бы у меня был отец… — она вздохнула. — А ты кого хочешь? — Не знаю, но я почему-то боюсь. — Почему? Обожаю маленьких. Румия фыркнула от попавшей в нос воды, снова ополоснула волосы и провела по ним пальцами до скрипа. Они с Айкой попарили друг друга веником, оставляя на спинах красные пятна и налипшие листья. Из-за двери раздался голос мамы: — Долго вы там? Всем надо мыться! — Щас! — Румия с Айкой опрокинули на себя тазы с холодной водой и вышли одеваться.

Глава 3 Встречи 2002, поселок П. под Актобе Румия тихо открыла калитку. Жолбарыс не залаял — наверное, заснул. В прошлом году он оглох и грустно ходил по двору, абика его уже не привязывала. Румия отворила дверь на веранду — днем в поселке никто не закрывался, — поставила сумку на пол. На низком столике, на расписном подносе, лежал большой круглый пирог с дыркой, из которой виднелась темная начинка — черемуха или смородина. Значит, абика готовилась к ее приезду. Осторожно войдя в следующую дверь, Румия замерла. Абика стояла перед газовой плитой спиной к входу и что-то помешивала в большой кастрюле. По радио на полной громкости передавался прогноз погоды — в последнее время она тоже плохо слышала. Захотелось, как в детстве, подойти на цыпочках и обнять ее сзади, но Румия не решилась — вдруг испугается. Абика сама почувствовала ее, развернулась и вскрикнула. Через минуту объятий и охов на кухонном столе появились блинчики с творогом, пирог (все-таки он был с черной смородиной), изумрудное крыжовенное варенье, мягкий желтый домашний сыр, густой каймак, сладкий и жирный жент [117]. — Же, Румия, же! — абика подкладывала то одно, то другое. — Опять похудела! Ну ничего, теперь я тебя откормлю. — А где Жолбарыс, даже не вышел встретить? — В лес ушел, травкой лечиться. Так говорила мама, когда умер прежний пес с такой же кличкой. Маленькая Румия долго ждала его, пока не узнала правду. Теперь она лишь коротко вздохнула. — Папа как? — Ермек молодец, не пьет полгода уже, наверное. От Салихи ушел. Абика по-прежнему отказывалась менять имена на русский манер и, наверное, единственная в поселке называла Свету так, как ту нарекли родители. — Сам в вашем доме живет. Недавно мне забор починил. — Слава Богу! Как твоя поясница? — Ничего, помажу той мазью, что ты привезла, — легче становится. Диплом получила? — Да. Сейчас покажу. Румия побежала на веранду, занесла сумку, о которой они совсем забыли, достала темно-красную корочку. Абика надела очки, висевшие на шнурке на груди. Изучила титульный лист, вкладыш с оценками, удовлетворенно кивнула. — Ай, моя умница! Папа разговаривал с директором школы: мест на биолога пока нет, химиком ты же не хочешь? Может, учителем казахского пойдешь, а то опять некому? Молодые учителя у нас надолго не задерживаются. Абика налила чай в две пиалушки, в свою положила урюк. — Не, казахский у нас же как попало вели, — Румия отхлебнула чаю. — А за эти пять лет я вообще все забыла. — Что ж, в Актобе поедешь? — погрустнела абика. — Посмотрим. — Ну ладно, хоть близко: я боялась, в Оренбурге останешься. — Нет, теперь буду рядом. Пойду сбегаю к папе! — Румия накрыла пиалу ладонью в знак того, что закончила пить, поцеловала абику и вышла на улицу. Во дворе она подошла к пустой будке, около которой лежали цепь и чугунная форма для выпечки хлеба — в нее Жолбарысу наливали еду. Защипало в глазах. В родительский двор можно было попасть через карду. За ней были проход с навозными кучами и высокий забор. Здесь нужно было засунуть руку в круглую дыру в железной двери, открыть засов изнутри. Сараи были пустыми, двор — чистым: скот давно не держали. Румия прошла по дорожке среди заросшего огорода. Папа возле дома колол дрова и не сразу ее увидел. — Румчик! — воскликнул он. Она обняла его. — Ой, подожди, я весь грязный, а ты… Ты такая красивая! — он отступил на шаг, залюбовавшись дочерью. — На маму похожа! Не испачкал тебя? — Да ничего. — Баню решил затопить, как чувствовал! Все, финиш? — Ага. Красный. — Ты у меня самая умная! Хоть поела? — Конечно, абика меня закормила. — Я сейчас, уже немного осталось. Подождешь? Кивнув, Румия стряхнула стружку с пенька, присела и стала смотреть, как папа замахивается топором и рубит поленья на неровные части. Он раскраснелся, работа давалась ему не так легко, как раньше. Смуглая кожа блестела, футболка стала мокрой на груди и под мышками. Пахло свежим деревом. Наконец он закончил и, продолжая дышать тяжело и шумно, опустился на бревно. — Пап, а электропилой не легче? — Да, возьму завтра у Берика. — Как они? — Нормально. Даша, правда, болеет, вдвое уменьшилась. Говорят, онкология, недолго осталось. Недавно звала меня, снова просила прощения. А кто я такой, чтоб грехи отпускать? Сам наворотил сколько. Я, говорю, не обижаюсь, и Айсулуша давно простила. Они помолчали. Над бельевой проволокой закружили ласточки. — Смотри-ка, прилетели! — обрадовался папа. — Их все эти семь лет не было. Хороший знак, Румчик: наверно, тебя встречают. Ой, я же тебе подарок приготовил! — папа заметно заволновался и вытер руки о тряпку, лежавшую на бревне. — Я сейчас. Он торопливо зашел в дом. Румия хотела пойти за ним, но не решилась. В последний раз, когда она была здесь, ей было слишком тоскливо видеть пустые комнаты, старые вещи. В следующий раз, не сегодня. Надо будет прийти, постирать занавески, вымыть окна и пол. Папа вышел с белой коробочкой. — Вот! — он с торжествующим видом оторвал сбоку скотч. — Теперь всегда будешь на связи. В его руках появился мобильный телефон. Черный, с выпуклыми кнопками, «Нокиа». — Сотка! [118] — выдохнула Румия. Мадина всегда удивлялась тому, что она радовалась подаркам негромко. — Я и симку купил, и карту, чтобы пополнять единицы [119]! Давай позвоним кому-нибудь. — А кому? Мадине? — Не, в Россию дорого. — Интересно, у Айки есть телефон? Пап, спасибо! Румия поцеловала его в запыленную щеку. Папа стоял счастливый. Его устраивало, как она радовалась. — Ладно, пошли абике покажем. После обеда абика затеяла беляши. — Еды же много! — удивилась Румия. — Давай сначала это съедим, а то останется. — Тесто уже готово. Абика поставила на стол маленькую железную миску с фаршем и накрытую вафельным полотенцем большую эмалированную, с нарисованными розами — с тестом. Выложив его на посыпанную мукой большую квадратную доску, абика стала месить. Румия взяла кусок теста: мягкого, податливого, с пузырьками. С удовольствием помяла его и подняла взгляд на портрет, который много лет висел на стене. Там абика сидела с аташкой. — А сколько вам тут лет? — Погоди… Это Айсулу уже школу заканчивала, ну да, в тот год приезжал фотограф. Бабай упрямый, ордена не хотел надевать. Значит, мне сорок, ему сорок пять. — А правда, что он тебя бил? Абика нахмурилась: — Мадина опять язык распустила?! — Расскажи. Абика отделила кусок от теста и стала раскатывать скалкой. Полученный кружок дала Румие — положить фарш в середку и защипать края. — А что рассказывать? — ее голос стал тихим, хотя в последнее время она разговаривала очень громко. — Время такое было. Невиноватый он, что его контузило. Мне еще повезло: муж живой, с ногами, с руками. А голова в колхозе и не нужна. Я тебе вот что скажу, Румия, — к ней вернулся обычный голос. — Главное, чтобы муж не пил. Все из-за этого. И мамка твоя несчастная была, и я, и Мадина. — Дядя Володя разве пил? — Ну конечно! У него ж золотые руки! Сантехник, столяр, электрик, мог хоть что сделать. Его и споили. Бутылку сунут — он и рад. Но Мадина не Айсулу, сразу его выгнала, как стал много пить. Она и мне в детстве говорила: зачем ты с отцом живешь? Уйди — и будем сами жить. Он ее как любил, пылинки сдувал, а она с детства не такая, как мы. — А ты что? — Мне такое даже в голову не приходило! Стыдоба при живом муже отдельно жить. Ну бил, зато защищал. Знаешь, когда меня бригадир плетью стеганул, бабай мой что сделал, — абика раскраснелась. — Кулаком в морду дал! — она рассмеялась. — Больше тот не трогал меня. Бабай так и сказал: только я имею право свою жену бить. — Ужас. — А ты вот так, как мамка и Мадина, замуж не выскакивай сразу. Выбирай хорошо. Главное, чтобы не пил. Поняла? — Да. И чтоб не изменял. — Это уж от жены зависит. Если ворчать и мужа не уважать, конечно, начнет глядеть на сторону. — Ты про папу? Во рту Румии появилась горечь. Абика сделала вид, что не слышала, докатала круги, достала из духовки чугунную сковородку, поставила ее на плиту, налила растительного масла и зажгла огонь. В начале августа, отоспавшись и набрав пару килограммов на абикиных угощениях, Румия поехала в Актобе искать работу. Город сильно изменился и казался после Оренбурга просторным и светлым. Многие проспекты и улицы переименовали: Ленина — в Абылкайыр хана, Энгельса — в Братьев Жубановых, Кирова — в Есет батыра. Строились новые здания, хотя дороги во многих местах по-прежнему были с выбоинами. То тут, то там звучала казахская речь вперемежку с русской. Румия смаковала знакомые слова, здоровалась — «саламатсыз ба» (в поселке они говорили старикам «сәлем бердiк», но в городе приветствовали друг друга иначе), благодарила — «рақмет», рассчитывалась в тенге. Казалось, что все вокруг близкие и родные, стоит заговорить — и ей помогут, пригласят домой и угостят бешбармаком. Первым делом она поехала к Айке, в общагу на улице Сатпаева. Дверь серой пятиэтажки была распахнута настежь. В подъезде воняло подвальной сыростью, а когда Румия поднялась по ступенькам, стало совсем темно. Она включила телефон, пробуя осветить номера комнат. Кто-то кашлянул в углу, и Румия прикинула расстояние до выхода, чтобы сбежать. Но человеку в темноте не было до нее дела. Он тяжко вздохнул и зажег сигарету. Она решилась спросить: — Не подскажете, где тридцать восьмая комната? — Екінші қабатта [120], — ответил мужской голос, и Румия пошла обратно на лестницу. Ей долго не открывали. Наконец послышались глухие шаги, звук ключа, и дверь распахнулась. В проеме стояла заспанная девушка с распущенными волосами. — Сәлем, Айка здесь живет? — Угу, — она зевнула и крикнула: — Айка, к тебе! Румия вошла внутрь. На полу спали несколько человек, накрывшись простынями. Из-под одной из них высунулась лохматая голова. Она обалдело проговорила: — Румия! Потом проснулась окончательно и завизжала: — Подруга моя приехала! — Ну что так орать, — сказала ее соседка, накрывая подушкой голову. В комнате обитали четыре девушки, одна собиралась съезжать, поэтому Айка предложила Румие пожить с ними. Вечером они отправились гулять втроем. Саи́да ходила ссутулившись, резко размахивая руками. Издалека ее можно было принять за парня из-за походки, короткой стрижки и привычки сплевывать. Говорила она отрывисто и грубо — в противоположность Айке, которая постоянно чем-нибудь восхищалась. На главный проспект Актобе — Абылкайыр хана — пошли пешком. Понемногу темнело, зажглись фонари вдоль тротуарных дорожек, в их свете взгляд выхватывал лица, нарядную одежду, улыбки. Из окрестных кафешек доносилась музыка, тут и там громко разговаривали, смеялись. Худощавый парень, пробегая мимо, толкнул плечом Саиду. Она выругалась: — Борх! Парень процедил: — Шеше́ң! [121] — и побежал дальше. Саида обернулась: — Эй! Айка схватила ее: — Опять хочешь нарваться? Мало было тогда? — А что он идет посреди дороги? — огрызнулась Саида. — Да ладно, что внимание на борхов обращать! — Айка взяла ее за руку, и они пошли дальше. Румия спросила: — А кто такой борх? — Аульский, — объяснила Айка. — Бархан, борх. Колхозник! — И как вы узнали, что он из аула? — Да их сразу видно! — Мы же тоже из поселка… — Ты дура? — сказала Саида. — Мы в городе давно живем. А они говорить не умеют нормально, одеваются чмошно, толкаются. И чуть что — шешең! Да его по роже сразу видно! — Мамбе́т, — добавила Айка. Это слово было знакомо Румие. Так на соревнованиях одноклассники обзывали школьников, которые приезжали из дальних аулов и плохо говорили по-русски. Она вспомнила, как сказала: «Мамбет!» при папе про его племянника из аула, когда тот откусил ее мороженое. Папа тогда вскипел: — Что ты сказала? — Я положила и встала за ложкой, а он откусил. У него же свое есть! — обиженно говорила Румия. — Объясняй нормально. И чтобы я таких слов больше не слышал! Городская тоже нашлась! В тот раз Румия папу не поняла, но теперь это слово резануло ей слух. — А ты знаешь, что такое «жынды́»? — спросила Айка, выдернув ее из воспоминаний. — Сумасшедший. — А здесь так говорят, когда хотят сказать «круто»! Типа «Соткасы жынды екен!» [122] Они засмеялись. Саида сплюнула на асфальт. — Курить охота! — У кого бы стрельнуть? — Айка стала оглядываться. — Может, к тем подойдем? — она показала на трех парней, стоявших у стадиона на ярко освещенном месте. — Ты иди! — кивнула Саида Румие. — Я не курю. — Тебе сразу дадут. Пацанам такие нравятся. Румия посмотрела на Айку. — Ладно, — махнула та рукой. — Я сама. Айка достала помаду, накрасила губы без зеркала. — Кто тут тебя разглядит? — засмеялась Саида. — Я так чувствую себя увереннее, — Айка направилась к парням. Саида снова сплюнула. Румия подумала, что, когда устроится на работу, надо будет искать другое жилье. Айка говорила с парнями уже минут десять. Саида возмутилась: — Чего она там застряла? — Идите сюда! — Айка как будто услышала ее и помахала рукой. Парни были похожи друг на друга, словно братья: коренастые, крупные, коротко острижены. Подойдя, Румия сразу почувствовала запах спиртного и напряглась. Говорил больше всех Даурен. Когда знакомились, он широко улыбался. Саида взяла предложенную сигарету и закурила. — Ну, какие планы, девчата? — Даурен приобнял Айку, как старый знакомый. — Поехали с нами! Тачку поймаем, — он показал в сторону. Айка и Румия переглянулись. Румия помотала головой. — Куда? — спросила Саида. — У нас хата свободная есть, посидим, то-се. Даурен выжидающе смотрел на Румию. — В принципе, можно, — сказала Саида. — Сейчас, подумаем, — Айка освободилась от объятий Даурена и взяла Румию за руку. Они отошли. — Поедем, а что? — уговаривала ее Айка. — Вроде нормальные парни. Спортсмены. — Ты что, Айк, мы их не знаем! И они пьяные. — Да ну, совсем немного бухие! Слушай, ну а как ближе знакомиться? Я и так уже год без парня! — Но это опасно! — В «Рахат» идти у нас денег нет, а чайками [123] неохота, в прошлый раз чуть не влипли. Ну давай! Если что, сразу свалим. — Да они выглядят как бандиты! — Нет, они просто борцы. А сегодня отмечали победу. Ну, Румиюш, Даурен такой классный. И эти двое спокойные. Бояться нечего! Даурен и второй, самый широкий — Румия забыла, как его зовут, — подошли к ним. — Ну что вы тут совещаетесь? Едем? — весело спросил Даурен, обхватывая Айку за талию. — Нет, — сказала Румия и строго посмотрела на Айку. — Давайте просто прогуляемся здесь. — Мы чё вам, дети, гулять? — резко спросил широкий. — Поехали, говорим. Румия ущипнула Айку ниже локтя. — Ладно, вы извините, пацаны, но нас ждут! — мягко сказала Айка, и они с Румией стали отходить. — Э, я не понял! — широкий схватил Румию за руку. — Слушай, чё тут раскомандовался, — подошла Саида. — Сказали же, не поедем. — А ты, мужикастая, можешь валить, — прохрипел парень и крепче сжал Румию. — Да пошел ты! — голос Саиды не дрогнул. — Чего?!! — он отпустил Румию и навис над Саидой. — В морду давно не получала? — Да вы что! — Айка пыталась вырвать подругу. — Даурен, помоги! — Ладно, Кайра, спокойно! Едем и пьем мировую! — сказал тот, обнимая широкого и отводя его от Саиды. — Едем! — широкий положил тяжелую руку Румие на плечо. У нее перехватило дыхание. — Азамат! — вдруг закричала Айка. Все посмотрели на двух приближавшихся мужчин, один из которых был в полицейской форме. Он быстро окинул всех взглядом, подольше задержавшись на Румие: — Какие проблемы? — Уже никаких! — повеселевшим голосом ответила Айка. — Можешь нас проводить? 120. На втором этаже. 119. Минуты для звонков в старых тарифах мобильной связи. 118. Сотовый, мобильный телефон (сленг). 117. Казахский сладкий десерт из обжаренного пшена, сахара или меда, топленого масла, иногда с изюмом. 123. Девушки, которые знакомятся в кафе с парнями, чтобы поесть за их счет (cленг). 122. Здесь: А сотка крутая! (букв. сумасшедшая). 121. Твою мать! (руг.).