Глава 24 Фотография 1994, поселок П. под Актобе — Нос какой острый! Точно, Дашка! — Да не, это вообще мужик! Мама с бабой Ниной стояли на кухне спинами к Румие, и она не могла понять, что же они рассматривают. — Думаете, мужчина? — мама склонилась над столом ниже. — Ну да, — баба Нина ткнула во что-то пальцем. — Да нет же, женщина! Но не Даша. Кто же это? — с отчаянием воскликнула мама и обернулась. Румия успела увидеть темно-коричневое пятно на дне чашки. Мама дернулась, гневно посмотрела на нее, и Румия ушла к себе в комнату. Вспомнила, как та спорила вчера с абикой, убеждая ее погадать на кофейной гуще. — Ту-у, что удумала, — ругалась абика. — Нинка тебе наврет с три короба! В прошлом году она сказала Махфузе, что корова найдется, а воры ее прирезали. — Нашлась же, — не сдавалась мама. — Она не сказала, живой или мертвой. — О-ох, астапыралла! Лучше соленой водичкой в ларьке побрызгаем и молитву почитаем. Тогда плохой человек пройдет мимо! — Мам, это точно не действует. Если б так было, все бы верили в Бога! Что-то он тебя не защищал, когда… — Замолчи, Айсулу! Аллах все видит! — Но я должна узнать, кто нам вредит! Абика набрала в ковш воды, в ладонь — соли и пошла в ларек. …Значит, мама все-таки обратилась к бабе Нине. Дом бабы Нины дети обходили стороной. Каждое утро, когда они шли в школу, та брела с топором и мешком в лесопосадку. Старшеклассники пугали малышей, что в мешке баба Нина носит отрубленные головы. — Человеческие? — шепотом спрашивали те. — Может, и да, — поднимал указательный палец Петька, сосед бабы Нины. — А я слышал, она куриные головы носит ночью в лес и там колдует! — добавлял Жаник. Надо пойти к абике и все рассказать: вдруг баба Нина сделает что-то плохое маме, подумала Румия и выскользнула во двор. У ларька ошивался Мара. — Я не понял, чё закрыто? — процедил он, надвинув на глаза кепку. — Мама сейчас выйдет, — ответила она и хотела повернуть к дому абики. — Тогда ты открой! Мне сигареты нужны. — Нет, не могу. Мара встал перед ней. Румия попыталась его обойти. Он сделал шаг в ту же сторону и, ухмыляясь, посмотрел на нее. Румия сжала кулаки в карманах. — Уйди! — Слушай, не парь мозги, дай сигарет, — его голос с каждым словом становился наглее. — Мама не разрешает мне торговать. — А-а-а, нам мамочка не разрешает! — он потянул палец к подбородку Румии, но она отвела его рукой. — Ах ты, мұрынбоқ! [110] — раздалось сзади. У Мары вытянулось лицо. Румия выглянула из-за его спины и увидела абику. Та с лопатой в руках, раскрасневшаяся, сердито шагала к ним. — Аже, я ничё, просто сигарет спросил! — Мара выставил вперед ладони. — Пошел вон кепенемáтри [111]! — закричала абика. — Мал еще сигареты брать! Кімнің баласысың? [112] — Не твое дело, старая карга, — процедил Мара, пнул камень и вразвалку направился прочь. — Ох, не доведет этот ларек до добра, — забормотала абика, схватившись за поясницу. — Арак [113] нельзя продавать, грех! Раньше разве так разговаривали со стариками?! Она приставила лопату к забору и пошла в дом, откуда баба Нина еще не ушла. Румия не захотела слушать ее ссору с мамой и побрела в уличный туалет, где в старой сумке на гвоздике ждала книга о королеве Марго и засушенных сердцах ее любовников. На школьной перемене они с Айкой рассматривали песенник Вальки, распухший от наклеенных фотографий певцов, которые та повырезала из журнала. — Девя-я-ятый класс! — растягивая слова, как жвачку, закричала долговязая Настя. — Фотки пришли! Все девочки побежали к столу и стали разбирать стопку со снимками. Румия с Айкой тоже: теперь у них были деньги фотографироваться и с классом, и поодиночке. — Ха, Жамиля как нос задрала! — смеялись девчонки. — Как всегда, понтуется! Румия, а что это у тебя за пятна? Румия схватила фотографию и перестала дышать. Какой ужас! Скомкала ее и выбежала из кабинета. В коридоре развернула: вот же уродина! Нос огромный, глаза как щелки и, точно этого мало, коричневые пятна покрывают щеки и лоб. На мгновение ей даже почудилось, что это расплылись ее веснушки, но потом она поняла, что пятнами ее наградили фотограф или некачественная бумага. Под оглушающий звонок Румия разорвала снимок на клочки. Галина Мухтаровна гаркнула у двери: — Сеитова, для кого звенело? Быстро в класс! Румия вошла, сунув обрывки в портфель. За партой Гарик толкнул ее в спину: — Дай списать! — Отвали! Дома стала разглядывать себя в зеркала трельяжа. Прыщик на носу. Длинное лицо. Неровные зубы. И худая. Страшно худая. Когда в пятом классе в школу пришла медкомиссия, одна врач с улыбкой сказала: — Айсулу Амантаевны дочка? Что ж такая тощая? Мама не кормит? Еще раздражала прическа. Когда Румие надоели длинные волосы, она еле уговорила маму разрешить сделать каре. Абика тогда долго ругалась. И была права. С каре Румия стала как Гоголь в учебнике. Теперь приходилось собирать волосы в дурацкий пучок. Если повернуть одно зеркало трельяжа так, чтобы отражаться боком в другом, то Румия в профиль почти красивая. Но не будет же она ходить ко всем боком. Она так и хотела сфотографироваться, но фотограф сказал: — Сядь прямо! Зачем она послушалась? — Румчик, — подошел папа и погладил ее по голове. — Пап, — Румия запнулась. — Что? — Я хоть чуть-чуть красивая? — Конечно! Самая-самая! А глаза у тебя какие! — Ты просто так говоришь, потому что я твоя дочь, — она распустила волосы и стала их расчесывать. — Румия! — раздался разгневанный голос мамы, как только за папой закрылась дверь. — Ну-ка иди сюда! Румия медленно пошла в спальню. Мама держала в руках оранжевую косметичку. — Это ты сломала мой карандаш? — Мам, я… — Сколько раз тебя просила не трогать косметику! — мама говорила зло и резко, как будто хлестала ее по щекам. — Тебе рано краситься! — Все красятся! — Ты не все! Если все прыгнут с обрыва, ты тоже? У Румии брызнули слезы, и она отвернулась. — Ничего мне не разрешаешь! Ни обесцветить челку, ни постричься короче! — Зачем портить то, что дано тебе природой?! У тебя красивые густые волосы. В общем, еще раз увижу, что ты красишься, — не выйдешь из дома! — Я и так никуда не хожу, кроме этой долбаной школы! Все ходят на дискотеки, а я… — Ты как со мной разговариваешь?! Совсем от рук отбилась! Чтобы больше я такого не слышала. Румия зашла в свою комнату и громко хлопнула дверью. На книжной полке сидела ее одноглазая кукла. Румия взяла ее в руки: — Эх, Гюлярэн… Потом достала ножницы и состригла кукле косички. Волосы торчали криво, и Гюлярэн выглядела жалко. Румия закинула ее на антресоль. Утром достала из маминой косметички помаду. Накрасила губы, взяла портфель и быстро прошла мимо кухни, где сидели за столом родители. — Румия, а завтракать? — крикнула мама вслед, но она даже не обернулась. На втором этаже у стенда «Лучшие ученики школы» собралась толпа. Все шумели, смеялись, что-то рассматривая. — А Шмагин какой дрыщ! А-ха-ха! Румия протиснулась к стенду, пробежала взглядом по верхнему ряду снимков и обомлела. Ее уродская фотография с пятнами! Как она сюда попала? Побежала к учительнице, которая оформляла стенды. Затараторила: — Там мое фото вчерашнее! Я не хочу! Оно страшное, в пятнах, уберите! — У нас только такое, — невозмутимо ответила та. — Надо было сразу менять. — Но я не знала, что у вас есть еще! Учительница продолжила писать. Румия попыталась сказать жалобнее: — Наклейте, пожалуйста, другого ученика! — Это решать не тебе. Отличница — будешь висеть на доске почета! На литературе Динара Аманжоловна декламировала стихи. Румия чертила в тетради каракули. Фотография не выходила у нее из головы: это позорище прямо сейчас висит у всех на виду. На английском завуч объявила, что учительница заболела, и велела сидеть тихо, а сама ушла. Гарик вытащил карты, мальчишки стали играть в дурака. Девочки сели заполнять анкеты и перечитывали переписанный от руки рассказ про парня, который воткнул нож в сердце предавшей его девушки и утопился. Жалели почему-то больше его. — Сеитова, а чё у тебя там на доске почета лицо пятнистое? Заболела, что ли? — толкнул Румию в бок Мара. Она вскочила и вышла. Айка за ней. Быстро-быстро, почти бегом они поднялись по лестнице на второй этаж. В коридоре слышались только приглушенные голоса за закрытыми дверьми классов. Дверь в учительскую была приоткрыта. Подошли к стенду. Румия протянула руку. — Ты что, хочешь порвать? — прошептала Айка. Румия кивнула. — Ну даешь! Меня бы повесили тут, я б гордилась. — Чего гордиться, такая страшная, все смеются! — Ну и пусть ржут, дураки! Румия упрямо мотнула головой и сорвала фотографию. Это вышло неожиданно громко, и почти в ту же секунду они услышали скрипучий голос: — Сеитова! Как ты смеешь?! Румия втянула голову в плечи. Через несколько минут все вокруг шумели: — Зачем ты это сделала? — кричала Галина Мухтаровна. — Я же говорила! Мне не нравится моя фотография! — Испортила всю доску! Я вчера до ночи ее делала, — возмущалась учительница, клеившая стенд. — Давайте разберемся! — пыталась всех успокоить завуч Валентина Петровна. — Она же хорошая девочка, может, с ней что-то случилось? — Да, конечно, родители совсем за ней не смотрят! Торгаши! — Галина Мухтаровна погрозила кому-то пальцем. Подошел директор, кашлянул в кулак: — Так, все успокоились! Сеитова — ко мне. В кабинете Румия тихо расплакалась, а директор дал ей носовой платок. — Всё-всё! Подумаешь, фотография. Завтра принеси другую, повесим. — У меня нет больше нормальных, — Румия хлюпала носом. — Только детские. А сейчас я некрасивая. — О-о, девочка моя, это совсем неправда. Вот я — старый и некрасивый, — директор погладил себя по лысине, и Румия невольно улыбнулась. — А от тебя папке придется скоро женихов метлой гнать! Румия вытерла лицо и, пролепетав «спасибо», вернулась в класс. Учителя не было, и все будто сошли с ума. Гарик размахивал ремнем, взобравшись на парту. Баха развалился на стульях. Девчонки разучивали песню. Увидев ее, часть класса заулюлюкала. — Наша тихоня сорвала фотку! — съехидничала Жамиля. — Мамочка будет ругаться! — противным голосом подпел ей Мара. — Заткнитесь, — прикрикнула Айка и взяла Румию за руку. — А с тобой, Мара, Азамат поговорит! — Ой-е-ей! — завопил Мара. — Испугала своим Азой. Да я его в два счета уделаю. — Попробуй, — сказала Айка и показала кулак. По дороге домой Румия издали увидела милицейский уазик возле ларька. Стало тревожно. В прошлый раз папа откупился парой бутылок вина, что потребуют теперь? Румия заглянула в ларек и увидела милиционера, который присел на корточки и что-то писал на листочках, разложенных на табурете. Мама стояла рядом с расстроенным лицом. — Найди папу, — сказала она, выразительно посмотрев на Румию. — А где он? — Не знаю, с утра ушел. Румия закинула портфель за забор и побежала в гараж. Папы не было. Около дома дяди Берика тетя Даша в больших рукавицах убирала со двора сухие ветки. — Вы не знаете, где мой папа? — У Светки! — тетя Даша зло усмехнулась. Румия повернула домой. Папа с мамой всегда ругались из-за тети Светы. Ну зачем он снова пошел к ней? Уазика у ларька не было. Румия вошла в дом и услышала крик абики: — Айсулу! Вбежала в зал и увидела маму, лежащую на ковре. — Румия, беги к соседям, пусть звонят в больницу! — абика набрала в рот воду и брызнула маме в лицо. — Да быстрей, что стоишь! Румия помчалась на улицу. Фельдшер пришла через полчаса. Мама за это время открыла глаза, но ей было плохо. Абика то и дело смачивала мокрой марлей ее лицо. Фельдшер прослушала пульс, померила давление, записала что-то в своей тетрадке. — Надо в больницу, — сказала она. — Скорую долго ждать. Машина есть? — Беги к Берику! — приказала Румие абика. Дядя Берик, узнав, что случилось, сразу завел машину и подъехал к их дому. Помог вывести маму. Она приподняла голову и тяжело вздохнула. Когда машина скрылась за поворотом, абика всхлипнула, но тут же вытерла глаза, и они зашли в дом. Румия взяла в руки одну книжку, положила, открыла другую — снова читать не смогла. Села около абики, которая перебирала бусинки тасби́ха [114] и молилась. Крадучись, как нашкодивший кот, вошел папа. Увидев их, замялся у порога и достал из кармана яблоко: — Румчик, гляди, чего я тебе принес! Румия посмотрела на него сквозь слезы, отвернулась и ушла к себе. Хотела было хлопнуть дверью, но сдержалась и тихо ее прикрыла. 114. Мусульманские четки. 113. Водку… 112. Ты чей будешь? 111. Ругательство (искаж.). 110. …сопляк!

Глава 25 Свобода 1998, Оренбург Запахи вернулись в начале мая. Свежим солнечным утром Румия шла на остановку и почувствовала, как после ночной грозы пахнет дождем. Она присела, провела рукой по влажной траве, растущей вдоль асфальтовой дорожки, сорвала желтый одуванчик и ощутила горьковатый аромат. В тот день она перенюхала все, что могла: деревянный стол в аудитории, пасту от ручки, карандаш (он пах сильнее, если его слегка смочить), учебники: «Психология» хранила резкий запах типографской краски, «Ботаника» — старости пожелтевших страниц. Даже амбре от Вовчика, обильно полившего себя одеколоном, не раздражало, как раньше. После занятий Румия вымыла крапивным шампунем отросшие до лопаток волосы, залила кипятком растворимый кофе и поднесла чашку к носу. Появилось странное приятное ощущение, что она счастлива без причины. Теперь она жила с Бибкой и Зариной. Василя по настоянию свекрови взяла академ, чтобы помогать по хозяйству, и уже собиралась стать мамой. Зарина одновременно крутила роман с Серегой и преподавателем истории. «Я же не виновата, если один красивый, а другой умный», — говорила она, а Бибка рассказывала, что видела у нее постинор. Ильгам и Алик в общаге больше не появлялись. Наверное, происходило что-то еще, но до сегодняшнего дня Румия мало что замечала. К вечеру решили съездить к ташкентскому поезду. Бибка выбиралась туда раз в неделю покупать дешевые вещи, которые везли в Москву, а потом продавала их с наценкой в общаге. Румия надела элегантный короткий плащ и сапожки на каблуках, подаренные Мадиной, — не новые, но аккуратно ношенные. На вокзале было полно людей, и это напомнило поездку в аул. Загудел поезд, толпа заволновалась, зашумела, потекла вдоль путей. Двери раскрылись, и вслед за проводниками из вагонов посыпались женщины с большими сумками. Люди обступили их, то там, то тут крича: — Колготки почем? А носки? Нужно было успеть сделать покупки за полчаса стоянки поезда. Бибка схватила Румию за руку и потащила к бровастой торговке: — Смотри, с лайкрой! Сколько, апай? — Тридцать рублей! [115] Ну-ка иди отсюда, — прикрикнула та на чумазого мальчишку, уже протянувшего руку к ее карману. — О, у нас пятьдесят, — прошептала Бибка. — Давайте две упаковки. — Что так мало, девчата? Берите больше: почти бесплатно! — Тебе надо, Румия? — Ну, давай. За двадцать минут Бибка купила несколько упаковок носков, трусов, по паре ярких халатов и лосин. Затолкала все в полосатую сумку. — Бери ты тоже! — вошла она в раж. — Да у меня денег мало, — Румие больше нравилось разглядывать, чем покупать. — Ну вот, заработаешь как раз! Поезд издал гудок, торговцы начали ломиться обратно в вагоны, на ходу отдавая товары и сдачу. Кто-то кричал: — Вы мне пять дали вместо шести! Возбужденная Бибка что-то подсчитывала, бормоча: — В следующий раз возьму денег побольше! Шерстяные лосины совсем копейки стоят, можно втрое навариться. — А зачем они сейчас? Тепло же! — Ну мало ли, вдруг снег выпадет, — подруга шла быстро, Румия едва поспевала за ней. — И «недельки» [116] крутые купила, надо от Заринки спрятать: сто пудов заберет, я ж ей по своей цене отдаю. Деловая, сама ездить не хочет, а я таскайся! Они обогнули вокзал и вышли на автобусную стоянку. — Троллейбус полупустой, давай с пересадкой доедем! Румия помогла Бибке затащить сумку в троллейбус. Сели посередине, поставив сумку у ног. Бибка рассказала анекдот. Румия слышала его не в первый раз, но хотелось безудержно смеяться, глядя на розовые Бибкины щеки, на мальчика, который корчил на улице рожицы, на водителя, который смотрел на нее в зеркало. Водителя… Румия застыла. В зеркале отражался Ильгам. Она отвернулась, подумав, что почудилось. Через несколько секунд, не поворачивая головы, скосила глаза в сторону лобового окна. Потом толкнула Бибку и тихо сказала: — Глянь на водителя. — А? Зачем? — та завертела головой. — Ну не так заметно, — Румия сжала ее пальцы. — Потихоньку. Бибка вытаращила глаза. — Это ж Ильгам! — вскрикнула она. Румия повернула ее к себе. — Серьезно он? — Да! Серега Зарине говорил, что он теперь троллейбус водит. Может, подойдем? — Не надо, — Румия покачала головой. — Следующая остановка наша. Выйдя из троллейбуса, они перешли пешеходную зебру перед водительским окном. Румия чувствовала, как ее прожигает взгляд Ильгама, но шагала легко и свободно. Полы расстегнутого плаща развевались, и с каждым стуком каблуков она оставляла позади ночные удушья, слезы, сомнения — правильно ли поступила. Она шла вперед и улыбалась весне. 115. 1 января 1998 г. в России произошла деноминация: обмен денежных знаков с коэффициентом 1000:1. 116. Набор нижнего белья с названиями дней недели на английском.