Я повернул в коридоре за угол и столкнулся с кузнечиками.

– Парни, привет! Составляю список для главврача. – Я помахал блокнотом для рисования, чтобы выглядеть как можно убедительнее. – Назвовите мне дату своего рождения.

– 13 июня 1952, – отчеканил Пол.

– 12 июля 1953, – не отставал Жан-Шарль.

Я аккуратно записал даты в блокнот. Кузнечики родились в том же году, что мои бабушка с дедушкой! Я спросил их адрес. Они сказали, что живут в Нанте на улице Сарацинов.

– А в какой день ваши родители привезли вас сюда?

Кузнечики переглянулись, и в глазах у них появилась тревога.

– Нас не родители привезли, – сказал младший, – а такси, Рено Каравель, супермодель, мы такой даже не видели.

Я о такой даже и не слышал.

– Но мы приехали из Порнише, – сказал старший.

– Из Нанта, – запротестовал Жан-Шарль.

Я удивился и стал уточнять:

– У вас есть ещё дом в Порнише?

– Нет, – ответил Пол, сразу как-то подобравшись. – Мы туда ездим на каникулы.

Адреса он не помнил, помнил только большой пляж. Жан-Шарль продолжал утверждать, что они уехали из Нанта. С какой стати такое разноречие?

– Так какого числа вы сюда приехали? – снова уточнил я.

Пол сурово взглянул на меня. Я никогда ещё его таким не видел.

– 25 июля 1963 года, – всё-таки ответил он.

И сразу же принялся в шутку тузить своего брата, а тот побежал от него, испуская пронзительные крики перепуганной чайки. Пол преследовал братишку с такими же пронзительными криками. Они всегда так орали во время беготни.

Оба не хотели вспоминать. Но о чём?..

Они находятся в постоянном возбуждении, возможно, для того, чтобы не вспоминать, не задумываться? Что же такое произошло 25 июля 1963-го?

К тому же не очень понятно, где именно. Порнише? Я понятия не имел, где это.

Я спустился в комнатку с Картой.

Делать нечего, хотя при одной только мысли об этой Карте у меня начиналось сердцебиение. Я оглядел её, не слишком к ней приближаясь. Если живёшь в Туре, то знаешь, где находится Нант, он тоже стоит на Луаре, но ближе к морю. В той стороне хватает пляжей. Если мне повезёт, где-то в том районе я найду и Порнише.

Да, так и есть! Как раз неподалёку от устья. Я нажал на ленту времени, и город уменьшился. В 1963 он был гораздо меньше, чем теперь. Но без адреса как отыскать в нём кузнечиков?

Я приблизился к пляжу и увидел в воде ребятишек, они плавали на автомобильных камерах! Брызгались, кричали! Я попытался найти среди них своих двух микки-маусов. Но 25 июля в самый разгар дня кузнечиков на пляже не было.

В таком случае, возможно, прав был Жан-Шарль? Я перевёл взгляд на Нант. Нант – очень большой город. Как я буду искать в нём улицу Сарацинов?

Учитывая, насколько Карта продвинутая, может, можно где-нибудь забить на ней адрес?

Я осмотрел каждый уголок, но ничего, кроме ленты времени, не обнаружил. Раздосадованный, я попробовал двинуться наугад, но никакие «сарацины» не выбежали мне навстречу.

– Улица Сарацинов… улица Сарацинов… – проговорил я тихонько вслух.

Меня слегка передёрнуло. Карта начала перемещаться и застыла, показав улицу. Я не сомневался ни секунды, что это та самая. Оказывается, Карта реагировала на голос.

Вообще-то я уже неплохо с ней ладил. Знал, насколько надо приблизить к ней лицо, чтобы увеличить изображение, и насколько отдалиться, чтобы увидеть всё издалека. Я увидел дом с номером, какой назвали кузнечики. Но внутрь дома я заходить не мог. Улица в этот жаркий летний день была пустынной и тихой. Можно подумать, что все разъехались на каникулы. Я нашёл дорогу и снова отправился в Порнише. И вдруг…

Теперь понятно, почему они не могли договориться о месте, откуда уехали!

Я внимательно смотрел на шоссе. По нему ехали машины старых марок. Точнее, не так: машины, которые теперь мне кажутся устаревшими.

Дорожная авария! В поле зрения синий автомобиль вверх колёсами. Малолитражка в две лошадиные силы. Я сразу почувствовал недоброе и посмотрел на время на ленте: 18 ч. 23 минуты.

Вернулся немного назад.

18 часов. В поле зрения никакой машины.

Я поискал её на шоссе по направлению к Порнише и нашёл – машина спокойно себе ехала.

Сердце у меня сжалось. Погода была хорошая, верх у машины был открыт, сложен колбасой над задним стеклом. Внутри машины ни пристяжных ремней, ни детских кресел. На заднем сиденье спал совсем маленький ребёнок. А рядом сидели двое мальчишек, которые шумели и возились. Один в один мои кузнечики в майках и пляжных трусах.

У меня перехватило горло. Это они и есть. Кузнечики!..

Я их не слышал, но я успел хорошо с ними познакомиться, так что мог себе представить, какой стоит там ор. Мама время от времени поворачивала к ним голову и наверняка просила вести себя потише. Наконец, отец попытался дать им шлепка. Но не смог – не дотянулся. И тогда он оставил руль и обернулся к ним.

Было 18 часов 15 минут. Машина вылетела на обочину и перевернулась в воздухе. Я мгновенно закрыл глаза. Я не хотел видеть, что будет. Я уже знал результат. Я быстро отошёл от Карты. Сердце бýхало, как барабан.

– Что-то случилось?

Ко мне подошёл доктор Граф.

– Кузнечики… Я хотел сказать, Пол и Жан-Шарль… – пробормотал я.

– Ты увидел что-то, что их касается?

– Автокатастрофа. Думаю, они чувствуют себя виноватыми. Дело в их постоянном возбуждении, вы же их знаете. Отец вёл машину и обернулся к ним… Не выдержал…

Доктор Граф молчал, неспешно покачивая головой, словно следуя своим размышлениям.

– Раз они до такой степени не хотят ничего вспоминать, значит, погибли не только они сами, – предположил он.

Я проглотил комок в горле и прибавил:

– Судя по состоянию машины… вся семья… Там был ещё один ребенок, совсем маленький…

Мне стало очень худо, если честно.

– Не волнуйся так, Лиам, – сказал доктор. – Тут ничего уже не поделаешь. И не забывай, что случилось всё это уже давно. Мальчики здесь, а их родители и самый младший отправились дальше.

– Какая… – Я хотел сказать «подлость», но удержался.

Но и не хотел заменить «подлость» на «нелепость», потому что это было бы слишком мягко.

– Для них это так… тяжело! – с трудом проговорил я.

– Чувство вины? Конечно. Последствия поступка иной раз несравнимы с самим поступком.

Мы оба замолчали.

– Потому-то они и считают себя в исправительной колонии, – догадался я.

– Они хотят быть наказанными. Получить наказание, чтобы потом можно было всё забыть. Чтобы всё снова стало как было раньше.

Я понял, что можно мечтать и о таком. Нажать кнопку «отмена», как на компьютере, и вернуться на предыдущий этап. Я поднял голову и посмотрел на доктора:

– Вы им расскажете?

Мне уж точно не хотелось делать это самому.

– Единственное, что может сделать мой рассказ, – это подвести их к осознанию случившегося, – ответил доктор. – Момент осознания очень важен, но поведение мальчуганов показывает, что они осознают случившееся очень глубоко. Они же постоянно воспроизводят последнюю сцену: громко кричат, возятся, дерутся, чтобы я их всерьёз наказал и всё опять вошло в привычную колею.

– Но этого произойти не может…

– Не может, потому что всё как раз должно измениться. Моя задача – помочь им понять, что дети не способны догадываться о последствиях, они не подозревали, что может произойти. Что их мама наверняка ругает себя за то, что не вмешалась более энергично, что не заставила их замолчать. А их отец в отчаянии, что не проявил терпения. Что мама с папой винят себя… точно так же, как они. Что они все несчастны.

Вот и Кристоф так сказал однажды: «Они несчастнее, чем мы с вами». Теперь я был с ним согласен.

– Хорошо бы кузнечики встретились со своими родителями.

От надежды на лучшее мне стало легче. Я мог принести покой тем, кто его потерял! Я не мог не усмехнуться про себя: с исчезновением кузнечиков в особняке тоже наступит покой. Но шутил я, чтобы как-то справиться с тоскливым чувством из-за всей этой очень грустной истории.

– А тебе не пора на урок правописания? – спросил доктор Граф.

Он отправил меня на урок, чтобы я переключился и подумал о другом. Ему вовсе не хотелось, чтобы я взваливал на свои плечи все беды мира, и я был ему за это благодарен.

И я отправился на урок, хотя идти туда было ещё рано. Но мне, и правда, нужно было переключиться. Кузнечики скоро нас покинут, и этот постоянно меняющийся вокруг меня мир внушал мне тревогу. Я до сих пор ещё не пришёл в себя после отъезда Леонида. В каком-то смысле я держал в своих руках судьбы обитателей этого особняка, чувство было мучительным.

Что делать со свалившейся на меня властью?